Андрей Меркулов – Тяга к свершениям: книга четвертая (страница 112)

— Ничего не случилось, — тревожно оглядываясь, будто не находя себе место, произнес Майский, сместившись ближе к проходу на кухню.

— А что так долго не открывал?

— Долго?..

— Да, я минут пять звонил.

— Не знаю… Я спал, — неуверенно сказал Майский, стоя уже на кухне, но вопреки его очевидному желанию перенести разговор именно в эту комнату, Роман, раздевшись, прошел в зал.

— Странно… Я какой-то грохот здесь у тебя слышал. И беготню.

— Я же говорю тебе что спал, — поспешил Майский вслед за братом, будто боясь хоть на секунду оставить его одного. — Вон, и кровать мятая — только встал…, — добавил он как бы в подтверждение своих слов. — Может у соседей что-то произошло.

— Может быть, — сказал Роман, садясь в кресло. — Какой-то ты напряженный.

— Нормальный.

Майский действительно был очень напряжен и скован. Подойдя к кровати, он опустился на самый ее край, будто бы готовясь в случае чего тут же вскочить на ноги. Мышцы на его лице свело, челюсти плотно сжались, нахмуренные брови нависли над глазами.

Несколько минут братья сидели молча, тихо, вовсе не смотря друг на друга.

— Ты что хотел? — не в силах больше молчать, спросил Майский, сам смутившись того, как неожиданно грубо прозвучал его вопрос.

— Ничего. Просто зашел, узнать, все ли в порядке. В прошлый раз ты так резко убежал куда-то… Ха-х, глупость какая…, — внезапно усмехнувшись, мотнул головой Роман. — Сказать по правде — Марина попросила меня заглянуть. Она сильно за тебя волнуется.

Майский болезненно поморщился и, опустив голову, посмотрел было влево от себя, но вперившись глазами в сейф, резко, в каком-то паническом испуге развернулся совсем в другую сторону, уставившись в стену справа.

— Как у тебя дела-то? — продолжил Роман после паузы.

— Нормально, — на лице Майского изобразилось крайнее мучение. Видно было — что-то невероятно тяготит его. — Как у тебя?

— Если честно — плохо, — понурившись, сказал Роман. — Пытаемся продать квартиру. Два дня назад объявления разместили, но никто еще не звонил. В риэлтерские конторы ездил — там полная тишина. Говорят, на рынке недвижимости торговля почти остановилась. Мы и выставили-то дешево, но все-равно покупателей нет, никто не спрашивает… Тянуть дальше уже становится опасно, а снижать цену не имеет смысла — потом даже и на двухкомнатную не хватит… Да и мать не согласится.

Роман резко поднял глаза на брата: Майский смотрел на него внимательно и, как показалось Роману, сочувствующе, но только взгляды их встретились — он тотчас же снова нахмурился и отвернулся.

— У мамы в университете непонятно что началось, — продолжил Роман. — Вроде бы даже ректора собираются переизбирать, а тогда, скорее всего и ее на пенсию попросят. По крайней мере, так она говорит… Отец в порядке. На днях снова на дачу уехал. Никто из нас понять не может, чем он там занимается? В огороде делать уже нечего — снега по колено намело… В домике, наверное, целыми днями сидит. Но, насколько я понял, не пьет. По крайней мере, Мама ему регулярно звонит и контролирует…

Речь Романа прервал тяжелый и глубокий вздох брата. Он посмотрел на Майского — тот сидел, с силой зажмурив глаза, выглядя совсем измученным, будто с трудом перенося острую боль. Роман встал с кресла и подошел к окну; Майский тут же встревожился и поднял голову.

— Дядя паша изредка появляется, — продолжил Роман, в задумчивости смотря куда-то на улицу. — Все такой же энергичный и неунывающий. Но про бизнес ничего не рассказывает. Я думаю, совсем плохо у него дела идут…

Роман отвернулся от окна и, переместив взгляд на стол, отрешенно уставился на лежавшие здесь бумаги. Заметив это Майский, внимательно следивший за братом с того самого момента, как только тот поднялся с кресла, вдруг подскочил и, в мгновение оказавшись в другой стороне комнаты, судорожно и спешно принялся собирать со стола исписанные листы, а собрав все, достал с полки картонную папку, сунул в нее бумаги и, не выпуская из рук, вернулся на кровать.

Наблюдая столь бурную реакцию, Роман совсем смутился и озадачился, и хотя он решил не напрягать обстановку расспросами о рукописях, которые Майский так боялся показывать ему, странное поведение брата насторожило его.

— А ты что в костюме? — спросил Роман с подозрительным видом. — Куда-то собрался?

Услышав вопрос, Майский в какой-то растерянности и даже удивлении окинул себя взглядом, будто бы сам только узнал, что одет в костюм.

— Нет…, — обронил он и замолчал. Но спустя некоторое время вдруг быстро добавил. — Пенсию перечислили. Ходил снимать.

— Пенсию? Сколько она у тебя сейчас?

— Пять тысяч.

— Пять тысяч?! Ты же говорил, что там какая-то ошибка и должны были пересчитать и увеличить?

— Ничего пересчитывать не будут, — твердо и зло сказал Майский.

В комнате стало тихо.

— А знаешь, все эти дни я много думал над последним нашим разговором, — начал после продолжительной паузы Роман. — Прежде я никак не мог понять, отчего у нас в стране расцвело такое безобразие; почему наше общество покорно сносит откровенные издевательства и унижения, принимая как должное самые низкие и отвратительные проявления на всех без исключения уровнях власти. Но после того разговора, я понял — у нас просто нет общества! Мы не общество — мы масса! Безобразная масса индивидов, ничем друг с другом не связанных, замкнутых в своих отдельных ячейках. И совершенно естественно, что мы не устанавливаем и не контролируем соблюдение каких-то правил и норм, которыми должен руководствоваться каждый отдельный индивид. У нас нет общепринятых правил и норм, просто потому, что отсутствует само общество, которое могло бы их принять.

Роман остановился и посмотрел на брата — тот сидел на кровати, опустив голову.

— Мы — совокупность отдельных разрозненных личностей, ничего не определяющая и не устанавливающая, а только приспосабливающаяся, — продолжил Роман после паузы. — Мы приспосабливаемся к алчному до власти президенту, обеспечивающему себе победу на выборах за счет административного ресурса и тотального гипноза населения через средства массовой информации, приспосабливаемся к некомпетентному правительству, в котором собралась шайка связанных друг с другом дружескими связями преступников, приспосабливаемся к коррумпированным чиновникам и полицейским, требующим от нас взятки за выполнение своих прямых обязанностей, приспосабливаемся к самодуру начальнику, вопреки всякому законодательству прямо угрожающему нам увольнением. Мы приспосабливаемся как можем: слабые пытаются хоть как-то выживать, а кто посильнее стараются получить как можно больше власти, чтобы иметь возможность также безнаказанно творить бесчинства, фактически узаконенные действующей системой.

Роман вновь замолчал. Не зная наверняка интересно ли брату слушать его заключения, он решил ничего не говорить больше, а лишь молча терпеливо стал ожидать какой-нибудь реакции.

— Мы разрозненны как никогда прежде, и из-за этого бессильны, — спустя минут пять полной тишины, пылко произнес Майский, подняв сверкающий взгляд. — У людей нет никаких рычагов влияния на власть или чиновничество. Это закрытая пирамида, в которой действуют свои законы иерархического подчинения. Чем выше чиновник — тем больше власти он имеет. Он волен распоряжаться теми, кто ниже его по положению и должен подчиняться тем, кто выше. А обычные люди не имеют вообще никакого значения. Самый мелкий чиновник, обладающий минимальной властью, способен вершить судьбы обычных людей. Они хозяева этой жизни. Хозяева наших жизней! Но обладая властью, они обладают народом лишь потому, что нет самого народа. Есть отдельные люди, которые взаимодействуют друг с другом и у кого больше власть, тот и сильнее. Если автомобиль обычного гражданина остановит полицейский, то редко когда дело не дойдет до «ненавязчивого» шантажа. Если же гражданин окажется необычным (предъявит корочку следственного комитета или, например, депутата), то пусть он даже будет трижды пьян — поедет дальше своей дорогой. Нет никаких отдельных независимых ветвей власти. Есть одна, общая пирамида власти, где все подчиняются вышестоящим чиновникам. Можно привести сотни примеров, когда всем известный руководитель какой-нибудь государственной корпорации строит себе многомиллиардные виллы, на которые со своей официальной зарплатой должен бы работать тысячелетия. Это очевидно и общеизвестно, но такие люди не только не привлекаются к ответственности, а наоборот, живут припеваючи. И вдруг мы слышим, как неугодного мэра какого-нибудь маленького городка, члена оппозиционной партии сажают по совершенно надуманному обвинению… Это закрытая система. Находясь в пирамиде, угроза для тебя может происходить только из самой пирамиды, если ты неугоден кому-нибудь, кто выше тебя по положению. Если же ты нужен царю, то будешь сидеть на своем месте и ничего не случиться. Мы сейчас видим реставрацию монархии с придворным правящим классом, припудренную декоративным слоем демократии. Здесь бессилен и суд и граждане. Суд — часть пирамиды, полностью подконтрольная царю. А граждане — просто стоят в стороне, не участвуя и никоим образом не влияя на происходящее.

— Но так не должно быть, — включился Роман. — Чтобы общество сосуществовало в мире, оно само должно определять правила и нормы общие для всех без исключения граждан. И контроль за их соблюдением тоже должен быть независим ни от кого, кроме общества…, — Роман вдруг остановился, скривившись в каком-то безысходном горьком отчаянии. — Все это очевиднейшие, банальные истины, давно реализованные и успешно действующие в развитых странах. Но почему же мы довольствуемся жалкими подачками в виде непрозрачных и нечестных президентских выборов раз, теперь уже, в шесть лет… Неужели мы считаем себя недостойными более глубокого участия в жизни страны?