Андрей Меркулов – Семьи: книга третья (страница 84)
Душевное беспокойство Вики стремительно нарастало, очень скоро перейдя в постоянное нервическое раздражение, которое лишь усиливалось беременностью. Внезапные отлучки супруга, его задержки по вечерам, не говоря уже о недомолвках и несостыковках в объяснениях, приводили ее в смятение. Сталкиваясь с подобными проявлениями, Вика устраивала скандалы и истерики, которые с каждым разом становились все яростней, а когда муж замыкался и отстранялся, впадала в отчаяние, чтобы затем, пойдя наконец на столь желанное ею примирение, излиться на него пламенной любовью истомленной в мучительных ожиданиях души. Реакция ее на малейшие перемены в отношениях с супругом становилась все резче, а перепады настроения — внезапнее и сильнее. Иной раз, проведя вместе с мужем спокойный полный взаимного согласия день, она с самыми упоительными чувствами провожала его на следующее утро на работу, чтобы вечером, не дождавшись вовремя, с порога обрушиться очередным надрывом эмоций.
В последние же несколько недель каждая минута отсутствия супруга дома превратилась для Вики в пытку. Находясь по целым дням одна, она терзалась неуемными страхами, как приговора ожидая звонка мужа с сообщением, что он опять задержится допоздна. Забыв о телевизоре, о детях, обо всех своих привычных занятиях, Вика бродила по квартире, не находя себе места, поглощенная раздумьями о том, что Ринат, как только она перестанет его устраивать, предпочтет ей молодую. Она не только ни секунды не сомневалась в вероятности подобного исхода, но ей казалось, что муж уже близок к такому шагу. Подходя порой к зеркалу, смотрела она на свое отражение, на начавшую уже терять свежесть кожу на шее, на появившиеся вокруг глаз морщинки, укрепляясь в убеждении, что момент, когда она перестанет нравиться супругу, приближается со всей своей неотвратимостью. Снова и снова прокручивая в голове эти соображения, Вика впадала во все большее смятение. Когда она размышляла о своей жизни, о всех тех унижениях, которым подвергал ее супруг, о том, что ожидало ее в будущем, ей становилось до невозможности горько за себя. Чувство нестерпимой обиды сдавливало грудь, мрачная безысходность окутывала душу, и тут же в ответ на эти переживания она проникалась глубочайшей злостью, почти ненавистью к супругу:
Взявшись чистить овощи для супа, Вика ни на секунду не переставала ловить доносившиеся из коридора звуки, сквозь шум льющейся в раковину воды пытаясь понять, что делает муж. Только одного желала она в этот момент: всей душой она ждала, когда супруг подойдет к ней, чтобы уладить разразившийся между ними конфликт. Если бы он остался дома, она готова была немедленно забыть все разногласия. В то же время Вика как будто понимала, что, если Ринат просто попытается смягчить ее, станет упрашивать смириться с его отъездом, она ответит только еще большим негодованием и протестом, лишь усилив конфронтацию; и тем не менее подобный шаг с его стороны был необходим ей как воздух. Чтобы хоть частично развеять навалившиеся страхи, сколько-нибудь успокоить до предела встревоженную душу, Вике нужно было почувствовать сожаление мужа по поводу возникшего конфликта, его беспокойство, желание вернуть ее расположение, но вместо этого от супруга исходило одно только раздражение. С самого утра Ринат демонстративно игнорировал ее, уходил из комнаты, когда она появлялась; когда же заговаривал, делал это с явной неохотой: он либо упрекал ее, сетуя на то, что в квартире не убрано, что в шкафу нет ни одной поглаженной рубашки, либо спрашивал что-нибудь неизменно недовольным, каким-то даже озлобленным тоном. Все это ясно свидетельствовало Вике, что муж нисколько не обеспокоен конфликтом, а сама она только нервирует его, и, вполне осознавая это, она пришла уже в крайнее смятение.
Вслушиваясь в коридор, Вика поначалу не могла разобрать ни единого звука, но спустя некоторое время до нее донесся отчетливый шум. Сердце ее неистово заколотилось в груди, сознание взбудоражилось от прилившей к голове крови; всем своим существом, каждой клеточкой тела она сосредоточилась в направлении мужа. Ринат стоял сейчас там, за стенкой, в нескольких метрах от нее, и она, пытаясь уловить, угадать каждое его движение, ждала, когда он подойдет к ней. С минуту Вика, затаившись, еле сдерживая дыхание и взволнованное тело, предвосхищала момент приближения мужа, пока наконец не услышала грохот захлопывающейся двери, после которого все стихло и в комнате повис лишь монотонный звук бьющей в металл раковины струи воды.
Глава II
Когда входная дверь захлопнулась, Вика почувствовала, как сердце сжалось у нее в груди. До последнего момента не верила она, что муж уйдет, оставив все как есть, даже не попытавшись инициировать примирение. Нервы Вики натянулись до предела, стало мучительно обидно за себя, чувство отчаяния густой беспросветной пеленой затмило все на свете. В бессилии опустив руки в раковину, она зажмурила глаза, вовсе не заметив вбежавшую в гостиную дочку.
Сияя широкой счастливой улыбкой, будто желая поделиться чем-то очень радостным, Даша подлетела к матери и, с разбегу врезавшись ей в ноги, обхватила за талию; но тут же вздрогнула, вся замерла и насторожилась, когда та, громко сердито вскрикнув, оттолкнула ее от себя.
— Ай! Даша, что ты творишь?! — выпалила Вика, выпустив из руки нож и обхватив было порезанный, брызнувший кровью палец; но, взглянув на дочку, сразу забыла про него.
Веки Даши синели густо нанесенными тенями, губы до самого подбородка были измазаны помадой, а руки, щеки и лоб покрывал толстый слой пудры и тонального крема.
— Что это такое?! Что это, я тебя спрашиваю?! — схватив дочь за запястье и с силой вывернув испачканную косметикой ладонь к ее лицу, зло вскричала Вика.
Вжавшись от страха, Даша наморщила лобик и опустила головку, боясь даже взглянуть в пылающее каким-то безудержным ожесточением лицо матери.
— Смотри на меня! — проскрежетала Вика, наклоняясь ниже в попытке зацепить взгляд дочери. — Смотри на меня!!! Ты что, опять взяла мою косметику?!
Но Даша не могла вымолвить ни слова, не в состоянии была даже просто поднять глаза — страх привел ее в полное оцепенение.
— Ты опять залезла в комод?! — вскипела Вика. — Отвечай!!!
Даша молчала. Не получив ответа, Вика устремилась в спальню, волоча за собой еле поспевавшую дочку, то и дело резко поддергивая ее к себе, так что та чуть не падала на бегу.
— Ах ты дрянь!!! — взревела она, войдя в комнату и увидев выдвинутый заляпанный румянами и тенями ящик комода, перевернутую вверх дном косметичку, валявшиеся всюду вокруг подавленные тюбики и флаконы. — Что ты натворила?!!
Гнев подкатил Вике к горлу, сдавил шею, и она, схватив дочь за волосы, что есть силы принялась трясти ее в разные стороны. Из стиснутого в волосах порезанного пальца густо сочилась кровь, но она не замечала этого, как не чувствовала и боли, — дикая злость бурлила в Вике. Тряся дочь, видя, как та болтается, словно кукла, чувствуя, как хрустят под пальцами корни детских волос, она распалялась все сильнее, с наслаждением впитывая ее страдания.
— Поганка! Гадина! Дрянь!!! — в исступлении орала Вика. Голос ее исказился до неузнаваемости, сделавшись надрывным, истерически-резким; рот был приоткрыт, зубы сжаты, а глаза пылали неумолимой яростью.
Беспомощно трепыхаясь из стороны в сторону, обеими ладошками ухватившись за руку матери, Даша разразилась плачем: слезы хлынули из-под ее сдавленных век, но при виде их Вика принялась только еще сильнее трясти дочь. Изнывающая душа ее жаждала выплеснуть, выместить все то, что накипело и терзало ее, и под действием этого несознательного стремления она вдруг резко отдернула руку в сторону и, развернув Дашу задом, ударила ладонью по попе; и в этот момент почувствовала удовлетворение.
Вика ударила дочь несильно, с какой-то нерешительностью, даже опаской, будто в глубине души, на уровне подсознания боялась это сделать, и Даша, лишь кротко пискнув, стерпела; но с этим ударом словно что-то открылось в Вике. С пониманием того, что ничего ужасного не произошло, внутренняя сдерживающая ее неистовую ярость преграда пала окончательно: тут же почувствовала она, что может ударить сильнее и что более сильный удар будет ей еще сладостней. Все это промелькнуло в ее сознании одним мимолетным целостным впечатлением, и она сразу следом ударила дочь второй раз, затем третий, четвертый. Даша закричала от страха и боли, и крик ее, слившись с вырвавшимся плачем, перешел в одно безудержное истошное рыдание.
— Вот тебе! Дрянь! Вот тебе! — вопила Вика, продолжая бить Дашу все сильнее, упиваясь каждым ударом, упиваясь болью дочери, тем, что доставляла ей эту боль, и через ее страдания утоляя собственные душевные муки; а когда наконец излила хлынувшую через край злобу, отпустила руку и принялась собирать разбросанную по комоду косметику.
Высвободившись из руки матери, Даша развернулась и, не сходя с места, уставилась на нее. Слезы ручьями лились из ее глаз, нос и губы хлюпали влагой, а заляпанное растекшейся косметикой личико было перекошено болью и страхом — абсолютным страхом ребенка перед разъяренным родителем, в воле которого она всецело находилась. Взглянув в лицо матери, Даша замерла на секунду, как бы не решаясь ни на какое действие, а увидев, что та не смотрит уже на нее, и почувствовав, что с ней закончено, бросилась прочь из спальни.