Андрей Меркулов – Семьи: книга третья (страница 29)

Юрий вдруг остановился. С минуту он сидел молча, с сосредоточенным выражением лица размышляя о чем-то, а затем, подняв голову, обвел взглядом сестру и жену.

— Хотя, конечно, правда и то, что самоотверженность русских женщин настолько сильно укоренилась в нашем закостенелом национальном сознании, что долго еще будет сидеть в вас даже при росте уровня жизни… Русская женщина неповторима. Неповторима потому, что, принадлежа по складу своей личности к европейской культуре, позволяет мужчине быть с ней дикарем… И не замечать этого.

Глава XVIII

«Беременна», — одно слово установилось в сознании Завязина. Он смотрел на заснеженную трассу перед собой, которая стремительно мчалась ему навстречу, освещенная слабым светом затененных грязью фар, но не видел, не понимал совершенно ничего, да и сам себя уже не находил. «Беременна… Как? Как это могло получиться? Когда? В тот раз? Да, наверняка тогда… Беременна… И что теперь? — мысль о разводе вплотную подкралась к Завязину, но он так и не позволил ей проявиться, и лишь образ жены болезненно врезался в сознание. Лицо его перекосилось, дыхание сперло, ладони судорожно вцепились в руль. — Поли-ина. Ч-ч-черт! Как же так?!. Беременна… Почему? Зачем?..»

Завязин терзался и мучился вдруг вспыхнувшим бессознательным предчувствием, что очень скоро ему придется бросить супругу. Развод с женой сделался для него неизбежной действительностью. Конечно, всегда оставались варианты, такие как прекратить всяческие отношения с любовницей или помочь ей с абортом, но для него они были попросту невозможны. Бросить Любу Завязин не мог — он всем сердцем любил ее. К Полине у него тоже были чувства: чувства сильнейшей привязанности, близости, духовного родства, но они не шли ни в какое сравнение со страстью, которую он испытывал к своей внебрачной партнерше. Отношения с любовницей были овеяны романтикой периода ухаживания, носили насыщенно-эмоциональный характер, а то обстоятельство, что свидания случались относительно нечасто, делало их особенно яркими. Люба стала для Завязина единственной женщиной в жизни, только с ней он хотел быть, и лишь сочувствие Полине сдерживало его от решительных действий. Будучи достаточно чутким человеком, он понимал, что, бросив супругу, разрушит всю ее жизнь, которую та вряд ли уже когда-нибудь сможет наладить, и не мог взять на себя моральную ответственность за расставание. На уровне подсознания представляя, какими катастрофическими последствиями обернется развод для Полины, Завязин всеми силами старался совместить семейную жизнь со связью на стороне, вынужденный разрываться между чувством вины перед женой и страстным желанием быть с любовницей. Такое положение невероятно тяготило его. Внутреннее напряжение Завязина нарастало с каждой неделей, но он не видел приемлемого выхода из этой невыносимой ситуации. Не видел до сегодняшнего дня. Внезапное известие Любы вдруг подарило ему решение. Аборт был совершенно невозможен для Завязина, потому что в глубине души, в самых потаенных ее уголках он понимал — беременность любовницы представляет собой великолепный предлог для оправдания расставания с Полиной. Ребенок на стороне фактически не оставлял ему выбора — не мог же он, в самом деле, бросить собственное чадо? Беременность Любы делала его жертвой обстоятельств и снимала ответственность за развод, на который он, при прочих равных, никак не мог решиться, давая возможность наконец соединиться с любимым человеком и прекратить тяготившее его существование, полное каждодневной лжи, предательства и чувства вины. Но, приняв для себя на подсознательном уровне мысль о неизбежности развода с Полиной, Завязин оказался придавлен невыносимым грузом. Со всей очевидностью на него навалилось предчувствие того, какую боль он причинит жене: боль несправедливую, боль жесткую, боль человеку, беззаветно подарившему ему десятки лучших лет своей жизни. Тревога и смятение, рождаемые чувством вины перед Полиной от глубинного внутреннего понимания скорой и неизбежной необходимости бросить ее, полностью овладели его существом, захватив как душу, так и разум.

Всецело погруженный в мучительные мысли и переживания, Завязин перестал контролировать свою езду, управляя машиной абсолютно рефлекторно. Между тем по мере приближения к выезду на трассу дорога начала петлять, но он вовсе не замечал этого, продолжая ехать с прежней своей скоростью, пока на одном из поворотов автомобиль резко не повело. Ощущение смертельной опасности молнией пронзило Завязина и взбудоражило разум: занимавшие его мысли тут же бесследно пропали, чувства обострились невероятно, и все его существо сосредоточилось на происходящем. В какую-то долю секунды он увидел, осознал и оценил всю ситуацию: резкий в шестьдесят градусов поворот, в который он входил сейчас; плотно укатанное снегом покрытие дороги; почувствовал, как задние колеса начали волочиться в правую сторону, утягивая за собой машину, и понял, что теряет управление. В мгновение взвесив все эти обстоятельства, Завязин тут же принял решение и, вывернув руль, нажал на педаль газа. Двигатель взревел, начав вытягивать автомобиль; правое заднее колесо свалилось с дороги, но инерция уже была компенсирована, и, пробуксовав по рыхлому снегу с десяток метров, машина вновь вернулась на трассу.

Сбросив скорость, Завязин съехал на обочину и вышел из машины. Он закурил, но частое нервическое дыхание не позволяло задержать дым в легких, так что несколько первых затяжек не ощущались им вовсе. Руки его дрожали, по телу распространился сильный жар, виски пульсировали от стремительно прогоняемой по ним крови, а мысли бешено вертелись во все еще взбудораженном сознании: «Чуть-чуть, и улетел бы! Как я так мог? Дорогу вообще не видел. Трасса в лед укатана, а я на таком повороте даже скорость не сбросил. Дурак! Летел, не понимая, куда и как. Хорошо, среагировать успел. Повезло. Фуф. Просто повезло. Надо собраться…»

Придя в себя на морозе, Завязин поехал дальше. Прежние тягостные переживания вновь накатили на него, занимая сознание, но теперь, под впечатлением пережитой опасности, он не позволял себе полностью отвлечься от дороги и вел предельно аккуратно, неустанно контролируя скорость машины. Через полчаса он был в N-ске, но поехал к Любе не сразу, а завернул по пути в одно место, которое еще в дороге решил посетить всенепременно.

Глава XIX

Время было еще довольно раннее для субботнего вечера, где-то около восьми часов, и в аптеке оказалось прилично посетителей. Две провизорши, заметно вымотанные под конец продолжительной смены, вяло обслуживали клиентов, нехотя, с каким-то даже раздражением отвечая на вопросы. У одной из них выстроилась очередь в четыре человека, а у другой, которая отпускала сейчас говорившему ей что-то дедушке, не было больше никого, и Завязин пристроился к ним.

— Еще это надо, — сказал старичок, дрожащей рукой подавая провизорше напрочь измятый и затертый рецептурный листок вдобавок к тому десятку, которые уже лежали на прилавке. На вид дедуля был возраста совсем древнего, лет, наверное, под девяносто, весь ссохшийся, сморщенный, сгорбленный, с грубыми растрескавшимися ногтями и мутными желтыми глазами.

— Вот это отечественное, — выложив на стеклянный прилавок две упаковки и указав пальцем на одну из них, взялась объяснять провизорша. — А это импортное. Оно качественней, но чуть-чуть дороже. Ненамного.

— Мил моя, мне нужно по рецепту, — даже не пытаясь взглянуть на выставленные препараты, будто это было совершенно для него бессмысленно, а смотря только на женщину, сказал старичок.

— Они оба по рецепту.

— Значит, давай оба.

— Зачем вам оба? — недоумевающе посмотрела на старичка провизорша. — Вам нужен один.

— Как один? Ты же сказала, что оба по рецепту?

— Они оба по рецепту. В рецепте указано активное вещество и его дозировка, а не название препарата. Оба этих препарата содержат необходимое количество активного вещества. Но препараты разные.

— Мил моя, дай мне то, что по рецепту написано, — с прежней просьбой обратился к провизорше старичок, приведенный в крайнее замешательство бессвязным потоком малознакомых ему слов. Голос и взгляд его сделались совсем кроткими и даже как бы виноватыми, будто он всей душой просил у женщины прощения за свою непонятливость.

— Они оба по рецепту.

— Получается, что мне нужно купить оба? — умоляюще сложил брови вконец запутавшийся дедуля.

— Не-ет, — протянула провизорша. Общаясь с преклонного возраста старичком, она старалась держать себя в руках, но по всему было видно, что он порядком докучает ей. — Это идентичные препараты. Вам нужно купить или одно, или другое…

Но своей непонятливостью старичок раздражал отнюдь не только провизоршу: стоявший рядом с ними Завязин, смотря, как в соседней очереди один за другим проходили покупатели, чертыхался и плевался сейчас про себя, сто раз пожалев, что пристроился за дедулей. Он уже всерьез подумывал перейти к другой кассе, но, пока решался, старичок успел закончить, освободив ему провизоршу.

— Мне нужно… тест на беременность, — отрывисто и смущенно, будто даже стыдливо проговорил Завязин.

— Пожалуйста, — неприветливо бросила ему женщина, пренебрежительно указав рукой в сторону находившегося справа стеклянного стеллажа.