Андрей Меркулов – Литовский узник. Из воспоминаний родственников (страница 59)

Я внимательно смотрел на Андрея, видел, как напряглось его лицо, приопустились веки, появились на скулах желваки. Он понял мой прозрачный намек, но быстро овладел собой, сказал вполне спокойно, обходя предложенную тему:

– Получается, смерть обошла тебя и нашла другого, значит все-таки судьба сохранила тебя для чего-то. Но вообще, этот философский вопрос о жизни и судьбе вечен и неразрешим; наверняка нам с тобой понять его трудновато. Давай-ка лучше помянем теперь нашу Катю. Как мне помнится, ты был к ней не совсем равнодушен.

Он снова наполнил стопки, придвинул одну ко мне, по лицу его пробежала тень беспокойства.

– Ты, наверное, думаешь, – голос его слегка подрагивал, – и наблюдал, что я относился к ней не как ко всем остальным, но скажу тебе откровенно – все это было напускное. Не скажу, что я ее любил, но она мне нравилась больше других девчонок. У меня не было к ней серьезных намерений. Мне было двадцать лет, я имел планы на жизнь, и когда увидел некоторые намерения с ее стороны, ограничил наши встречи.

Он поднял стопку:

– Помянем ее светлую душу. Действительно, не выходит из головы, всю жизнь буду вспоминать.

– Слышал – памятник организовали? – спросил я. – Прошлым летом ходил к ней, его еще не было, когда же поставили?

– Осенью. Два года деньги собирали всей деревней. Сами установили, мужиков собрали, сделали надежно. Красиво там теперь, спокойно, люди ходят к ней.

– Знаю, бабка у них умерла недавно, а как Анна Васильевна себя чувствует? – спросил я снова.

– Давно ее не видел, говорят, редко теперь приезжает. Да и я нечасто бываю. В отпуск, иногда в выходной. Ты-то расскажи, как поживаешь.

Я на минуту задумался. В самом деле, прожил двадцать пять лет, а никаких примечательных событий не случилось; все как у многих моих сверстников – спокойно, размеренно.

– Что, – Андрей чуть улыбнулся, – никаких жизненных вех не отмечено?

– Вот именно, все обычно. Окончил институт, думал по военной дороге пойти – мать отговорила; работаю механиком на заводе.

Андрей, задумавшись о чем-то, смотрел в окно:

– Вот думаю, как жизнь людей расставляет. У нас с тобой разница в годах небольшая. Часто общались, почти дружили, а судьбы разные. У тебя все правильно, основательно. В семь лет, как положено, – в школу, дальше – институт, теперь работаешь, можно строить семейные планы. У меня – по-другому сложилось. После войны в девять лет – в школу, после – в армию служить, потом вечерний институт. Жили небогато, отца не было, нелегко иногда приходилось. Работал много, не до женщин было. Вот и пробежали годы, через месяц тридцать будет – он приподнял со стола пустую бутылку, покачал ее, поставил обратно.

– Жениться тебе надо, – посоветовал я, – найти девушку приличную, в городе их много на вечерах отдыха. Будет семья, заботы приятные появятся, и печали твои пройдут. Один древний мудрец, умнее нас с тобой, сказал: «Все проходит», а другой говорил, что счастье само не является, за него надо бороться и искать.

Андрей усмехнулся:

– Может, оно и так, только ты про мудреца не договорил, под конец жизни он поменял свое мнение, сказал, что ничто не проходит. А насчет женитьбы… Была у меня попытка. Может, поторопился; два года пожили. Ушла. Толком ничего не объяснила… Сказала, спокойно так, не может больше со мной жить – радости нет. Хорошо, детей не получилось.

– Любви у вас не было, – предположил я, – а когда ее нет, семейной жизни не получится.

Андрей долго смотрел куда-то мимо меня; его взгляд, как мне показалось, говорил о желании поделиться чем-то важным, но что-то задерживало его в этом желании. Наконец, глубоко вздохнув, он бросил на меня быстрый короткий взгляд, отрывисто проговорил:

– Никому не говорил, тебе скажу… У нас с Катей разговор был, один из последних. Странный такой… – Он снова помолчал, выдохнул. – Если бы я знал!.. Спросила меня тогда: «Если бы ты задумал жениться, взял бы меня в жены?» Я, помню, ответил: «А чего не взять, ты девушка хозяйственная, привлекательная, взял бы». Смотрю, у нее глаза заблестели, говорит: «Так чего откладывать, делай мне предложение». – «Сделаю, – говорю, – только не сейчас. Надо институт закончить, с работ решить, встать на землю твердо. Заодно проверим наши чувства». Смотрю в ее глаза, а они какие-то другие уже – тревожные, потухшие. А я еще так «умно» добавил: «Не те чувства верны, что явились, а те, что развились».

Показалось мне тогда, что она еле слышно сказала какое-то слово, похоже – «напрасно», или что-то в этом роде. Если бы я знал, что случится! – повторил Андрей снова. – Знаешь, первые годы после… Не мог я ходить на ее могилу, боялся чего-то. Вспоминал, как помогал ей по хозяйству, как ездили на велосипеде в кино, о чем разговаривали. Странно – мы и целовались-то всего один раз, – он остановился, что-то вспоминая, продолжил, – рядом со своим счастьем был, только после понял, что потерял.

Он снова помолчал, его напрягшееся лицо выражало искренние сожаление и почти физическую боль.

– Может, во мне что-то не так устроено, – сказал он с надрывом, – может, чуткости душевной не хватает, внимания. Чувство любви, – говорит, – тоже дается в разной мере. Пользы от меня нет никому. Мать, конечно, желает счастья – не может дождаться. А я все для себя – наживаю барахло всякое, на кой черт оно мне надо?! И такая, знаешь, другой раз тоска найдет, что чувствую себя ненужным, лишним.

Я смотрел на него и удивлялся своим чувствам. Давно мне хотелось с ним встретиться, поговорить и, если возможно, выяснить его роль в гибели Кати. Ходили разговоры, слухи, я верил и не верил, и вот теперь сижу с Андреем, и нет у меня сил задать ему прямой вопрос. Может, потому, что сам боялся его ответа, а скорее всего, от появившейся жалости к нему, взамен недавней неприязни.

Мне захотелось отогнать его тягостные настроения.

– Я, Андрей, не судья тебе, но хочу сказать вот что. Человек состоит не только из материального, но еще в нем есть душа. Страсти наши больше от телесного, и важно определить, откуда они явились. Если мы способны на это, если есть желание и силы подавить страсти – мы можем спастись. Но бывает, когда сопротивляться почти невозможно. Если ты не предполагал, к чему приведет твой отказ – немногие могут тебя осуждать.

Продолжая пристально смотреть куда-то за окно, Андрей с видимым волнением сказал: «Спасибо, мне кажется, ты понимаешь меня. Но я должен был знать. И никогда не смогу себе простить».

Я поднялся:

– Мне пора, Андрей, зайду к Кате, посмотрю на нее. А тебе хочу пожелать семейной жизни. Мы с тобой еще молодые люди, надо стараться жить достойно и не забывать прошлое.

Мы простились. Выйдя из усадьбы, я свернул на широкую тропу от дороги и направился к ближнему лесу.

Катю похоронили не на большом сельском кладбище, а на окраине деревни, на том самом месте, где она простилась с жизнью;– в светлом прозрачном редколесье, среди высоких сосен и елей.

Место это – привлекательно красивое. Возвышенная гряда редкого леса широкой косой плавно поворачивала у реки и уходила вдаль, образуя высокий, зарастающий зеленью кряж. Привольно было стоять наверху, свободно дышать терпким хвойным воздухом, слушать шум небольшого водопада на реке, плески воды, смотреть на радужные под солнцем блики. Дно на реке за водопадом на небольшом протяжение состоит из твердых, гладких, как стол, известняковых плит, по которым чрезвычайно приятно ходить босиком, высматривая в толще воды мелких рыбешек.

Осенний день оказался удачным – теплым, светлым. Широкой тропой я прошел к захоронению.

По периметру высокой металлической ограды, выкрашенной свежей краской, высохшей и блестящей, с наружной стороны землю укрывали два ряда дорожной плитки. Еще в прошлом году внутри лежала бетонная раковина и стоял деревянный крест с овальной фотографией. Теперь на месте раковины расположился каменный прямоугольник, ровно засыпанный внутри чистой землей, а на месте креста установлена каменная косоугольная плита черного цвета с полированной поверхностью, с верхней части которой смотрела живое, улыбающееся Катино лицо. Ниже золотилась эпитафия.

Положи меня как печать

На сердце твое

Ибо крепка как смерть

Любовь

Я смотрел на милую, доверчивую Катину улыбку и вспоминал, как она бегала в играх, кричала, смеялась, как пела за работой в огороде, как обещала ждать, когда я вырасту.

Я положил цветы: «Прости, Катя, не смогли мы тебя уберечь».

На обратном пути, на лесной тропе, навстречу шла красивая девушка лет восемнадцати; в руке она держала несколько цветков. Высокого роста, простое открытое лицо, волнистые волосы блестели в брызгах света. Привлекали большие темные глаза; они смотрели внимательно и печально. Поравнявшись со мной, девушка остановилась.

– Здравствуйте, – сказала она приятным мягким голосом; недолго помолчала, спросила: – Вы, наверное, знали ее?

– Да, я знал ее; она нравилась мне; как, впрочем, и всем в нашей деревне. И молодым, и старшим, – простодушием, доверчивостью, красотой.

– Непонятна мне надпись на памятнике, – сказала девушка, – разве можно сравнивать любовь и смерть, это же совершенно несопоставимое. Любовь – это молодость, радость, счастье, а смерть – это старость, горе. Совершенная противоположность.