Андрей Меркулов – Литовский узник. Из воспоминаний родственников (страница 33)

Он потянул гвоздь на себя, дверь отворилась, и Сергей оказался прямо напротив скамьи, на которой сидела девушка.

Его внезапное появление произвело на нее парализующее действие. Крепко вцепившись обеими руками в края скамьи и устремив на вошедшего русского солдата еще более округлившиеся от ужаса свои прекрасные глаза, словно представляя в нем какого-то неведомого страшного злодея с уже раскрытой пастью и готового ее съесть, она окаменела и сидела неподвижно, словно застывшая мумия.

Понимая причину ее испуга и продолжая стоять напротив, он сказал единственно правильные слова, что могли несколько успокоить девушку:

– Не бойтесь меня, ничего плохого я вам не сделаю. Я живу на втором этаже вашего дома и оттуда случайно увидел вас в окно. Я никому не скажу, что вы здесь находитесь, мало того – я буду вас охранять, и никаких русских солдат здесь не будет.

В лице девушки появились положительные изменения – с красивых глаз уходил страх, и тревожное лицо приобретало более спокойное выражение.

Вдруг она быстро схватила его за ладонь и хотела притянуть ее к своим губам, но Сергей аккуратно отдернул руку, сказал спокойным уверенным голосом:

– Не надо; я буду охранять вас не за красивые глаза и привлекательную внешность, а за достоинство нормального русского человека, и прошу впредь таким меня и принимать.

Он встал со скамьи:

– Теперь я должен уйти к себе, – чуть смутился, добавил: – если вы не будете против, я могу навещать вас иногда.

Она подняла на него свои удивительно прелестные глаза, в которых уже не было прежнего страха, сказала:

– Приходите. Обязательно. Мне скучно здесь одной, – и, улыбнувшись добрый открытой улыбкой, добавила: – теперь я не буду бояться.

В дальнейшей своей жизни Сергей нередко вспоминал эпизоды войны; чаще других те, когда погибали его товарищи, друзья; последние месяцы войны, когда победа была уже близка, когда думы и мысли солдат невольно обращались к мирной жизни. Он вспоминал их мужественные лица, свое общение с ними, дружеские шутки и смех, которых было все больше к концу войны. И тогда в душе его что-то останавливалось; он мрачнел, говорил себе: «Они были лучше меня, достойнее. Но их нет теперь, а я живу. Значит, надо жить, работать и поступать так, чтобы быть достойным их памяти».

Любил он вспоминать дни после Победы, это долгожданное время безграничного счастья, восторга, эти гонки на лошадях по окрестным селениям с орущими от счастья седоками:

– Победа! Победа!

Как воспринималось это важнейшее известие немецкими крестьянами? Большинство из них скрывались в своих усадьбах, а немногие вышедшие к дороге узнать о причине большого шума безмолвно стояли возле своих палисадов, провожая взглядами орущих и стреляющих вверх из своих автоматов шумных завоевателей.

Вспоминал Сергей и девушку Эльзу, неотразимо привлекательную не только своей красотой, но и доброй, доверчивой душой своей.

Несколько раз еще навещал Сергей очаровательную Эльзу. И наконец пришел долгожданный приказ о демобилизации уже второй группы солдат полка, в которую попал и Сергей.

Накануне отправки на Родину, вечером Сергей пришел к Эльзе поделиться своей радостью и проститься.

Слушая их немногословный, неторопливый разговор, сторонний человек мог подумать, что они мало понимали друг друга. Но это было не так; их взаимопониманию помогали выразительные глаза Эльзы, столь же понятные жесты Сергея, его достаточное для простого общения знание немецкого языка.

– Моя мама стала отзываться о вас уважительно, – сказала Эльза, глаза ее улыбались.

– Я это заметил и очень рад, – ответил Сергей.

Он хотел сразу сказать Эльзе о завтрашнем отъезде, но, взглянув на нее внимательнее, увидел в ее глазах нечто, что задержало его в этом намерении. Ему показалось, что она смотрела на него несколько отвлеченным взглядом, устремленным вглубь своей души; казалось, что в этом ее странном взгляде рождалась надежда на новую, уже наступающую жизнь, и было в нем, в этом чистом ясном взгляде еще что-то очень важное для нее; возможно, надежда на счастье и любовь.

Эльза как бы и не видела Сергея, а он с удивлением, внимательно и пристально, не отрываясь, смотрел на удивительную способность человеческих глаз выражать сокровенные желания и чувства души.

В этот вечер они говорили недолго. Сергей рассказывал о своей мечте стать инженером, а для этого надо будет подготовиться и поступить в механический институт, что он и попытается сделать после возвращения домой; что сделать это будет непросто, потому что отец стал инвалидом, поэтому придется совмещать работу и учебу.

– А как с твоими планами на будущее? – спросил Сергей. – Конечно, вопрос этот не ко времени – страна ваша в разрухе, но все же руки опускать не надо – как у нас, русских, говорят.

– Мы не знаем, что теперь будет с нами, – ответила Эльза, – один Бог знает.

Сергей погладил ее теплую руку, лежавшую на скамье, с сочувствием сказал:

– Не бойся, милая Эльза, не переживай, война закончена, и наши страны будут восстанавливаться, развиваться, и все будет хорошо.

Он еще раз погладил ее руку, поднялся со скамьи:

– Сегодня, милая Эльза, мы видимся последний раз; завтра утром отправляется на Родину вторая группа наших солдат, и я попал в эту группу. Похоже, что и остальных наших задерживать здесь долго не будут. И вы сами скоро начнете строить новую жизнь.

Он хотел сказать еще что-то, но внезапно остановился, пораженный выражением ее лица – оно преобразилось, стало другим.

Она медленно поднялась, ее губы мелко дрожали, лицо побледнело, а большие темные глаза выражали какой-то невероятно глубокий страх; не тот страх, какой он видел в них при первой встрече, а совсем другой – смешанный с сожалением и болью утраты чего-то очень важного и дорогого.

Некоторое время они стояли молча, обратившись друг к другу, затем она еле слышно произнесла:

– Поцелуй меня. На прощание.

Он притянул ее к себе, обнял, и так они стояли недолгое время; она отодвинула его плечо рукой, сказала отрешенно:

– Теперь уходи.

Он поцеловал ее руку, сказал: «Прости», – и вышел в дверь.

Поднялся в свою комнату, подошел к столу, медленно выпил из кружки приготовленный ему хозяйкой уже остывший чай.

О чем он думал тогда? Наверное, о многом – о завтрашнем отправлении домой, о своей семье – матери, уставшей ждать его, об отце-инвалиде – и не мог представить, как они теперь будут жить. Думал о своем любимом Ленинграде, израненном войной.

И еще он думал об Эльзе. Всего несколько вечеров было отпущено им, но Сергей был в полной уверенности, что эти вечера он будет вспоминать теперь долго.

Эта мысль его встревожила. «Почему, – думал он, – что случилось особенного, не было никаких объяснений между нами, да их и не могло быть. Чего же так бьется сердце, когда я думаю о ней? Может, причина в той вспышке любви, что прошла по всему его телу, когда они обнялись. Может, я люблю ее? Не знаю, но, если разрешили бы Эльзе уехать вместе со мной, я был бы счастлив».

Однако он понимал, что такого разрешения в военное время никто не даст, да и оставить в одиночестве мать, потерявшую на войне мужа, еще и без единственной дочери, он не вправе. Остаться здесь, в Германии, стать предателем, оставившим на Родине свою семью – об этом и думать нечего.

Он поднялся с дивана, подошел к окну, долго смотрел на густой яблоневый цвет, почти полностью закрывший обзор, подумал: Вот поди же ты, дерево большое, немолодое, а какую красоту выдает. Жизнь свою я тоже стараюсь прожить достойно, но судьба принесла мне еще одно испытание, и я не вижу решения».

Он глубоко вздохнул, отошел от окна и стал собирать свои вещи в изношенный рюкзак; личное оружие было сдано накануне.

Разобрал диван, разделся, лег, но уснуть долго не мог. Даже главная радость – долгожданная Победа и возвращение домой, к его большому удивлению, оказалась равной другой – состоявшейся и рвущейся наружу потребности молодого организма к любви, счастью.

До слуха Сергея долетел легкий шорох за дверью. Она беззвучно отворилась, и в прозрачных сумерках весеннего вечера Сергей увидел входившую Эльзу. Она была в ночной сорочке и легкой, накинутой на плечи короткой рубашке. Если бы в комнате было побольше света, Сергей мог бы увидеть, как горит в ее глазах огонь любви и отчаяния. Неотрывно глядя на Сергея, она медленно подошла к дивану и сняла с плеч рубашку…

Возможно ли понять рождение любви за мгновения нескольких встреч? Знаем ли мы достаточно о любви, чтобы понимать ее хотя бы приближенно; и надо признать, что даже на таком уровне мы ее не познали.

Может, это слезы о том, чего никогда не ожидало сердце, или это восторг молодой матери, только что в муках родившей ребенка и услышавшей первый его крик; может, это отчаяние перед расставанием без надежды встретиться снова. Или это открывшаяся сознанию, душам, сердцам людей великая красота родной природы во всем многообразии ее прекрасных проявлений, сопровождающих человека всю его жизнь и предлагающих людям строить свою жизнь по их подобию.

Утром Сергей ушел. Их прощание было коротким, без нежностей и сочувствия.

Когда за ним закрылась дверь, Эльза упала на диван; крупные слезы неудержимым потоком хлынули из ее глаз. Она судорожно гладила руками диван, обои на стене, подушки – все, что было свидетелями их любви.