Андрей Меньщиков – Венские сумерки 1900 года (страница 1)
Венские сумерки 1900 года
Глава 1. «Сумерки над Вольцайле»
Над Веной стоял густой, осязаемый туман — из тех, что пахнут мокрым камнем, печным дымом и жареными каштанами. Он лениво сползал с острых шпилей собора Святого Стефана, обволакивал черные лакированные крыши фиакров и гасил звуки копыт по брусчатке, превращая имперскую столицу в декорацию для театра теней.
В кабинете посла, графа Петра Алексеевича Капниста, свет зажгли еще в три часа. Здесь царил иной мир, отгороженный от Габсбургской сырости тяжелыми шторами цвета неспелой оливы. В воздухе плыл сложный, истинно дипломатический аромат: база из запаха старой юфти и пчелиного воска, которым до зеркального блеска натирали паркет, и верхняя нота — тонкий, едва уловимый дух турецкого табака, смешанный с бодрящей кислинкой лимона из недопитого стакана в серебряном подстаканнике.
Граф Капнист сидел в глубоком кресле-бержер, утопая в его бордовом штофе. Свет настольной лампы под изумрудным абажуром выхватывал из полумрака лишь край массивного дубового стола, заваленного депешами, и холеные, сухие руки хозяина. Длинные пальцы графа задумчиво вертели костяной нож для бумаги, острие которого поблескивало, как фамильный клинок.
В свои шестьдесят Петр Алексеевич сохранил ту безупречную осанку, которую не могли согнуть ни десятилетия интриг, ни тяжесть ответственности за мир на Балканах. Его лицо, иссеченное тонкими морщинами опыта, сейчас напоминало маску старого мраморного цезаря, наблюдающего за тем, как песок в часах отсчитывает последние мгновения уходящего века.
Граф поднялся и подошел к окну. Отодвинув край тяжелой портьеры, он всмотрелся в туманную пропасть Вольцайле. Там, внизу, газовые фонари расплывались желтыми масляными пятнами. Вена казалась огромным, затаившим дыхание организмом. Где-то там, в лабиринтах Хофбурга, сейчас перешептывались адъютанты Франца-Иосифа, а в Петербурге барон Эренталь, вероятно, набрасывал очередную едкую ноту, прощупывая на прочность швы русской дипломатии.
— Красивая декорация, — негромко произнес Капнист, обращаясь к собственному отражению в темном стекле. — Но за кулисами слишком сильно пахнет порохом, вам не кажется, Сергей Николаевич?
За его спиной, в дверном проеме, возникла фигура первого секретаря Свербеева. Он стоял почти бесшумно, лишь легкий шорох гербовой бумаги в его руках выдавал присутствие.
— Туман скрывает не только запах пороха, Ваше Сиятельство, — отозвался Свербеев, и в его голосе прозвучала та особая, посольская выдержка. — Он скрывает еще и курьеров. Только что прибыла «молния» из Министерства. Зашифровано лично для вас.
Капнист медленно обернулся. Зеленый свет лампы на мгновение сделал его глаза кошачьими, проницательными.
— Извольте, Сергей Николаевич. Посмотрим, какую кадриль нам предлагают станцевать в этом новом году.
Капнист принял из рук Свербеева узкий листок бумаги. На нем не было слов — лишь колонки цифр, выведенных каллиграфическим, почти девичьим почерком шифровальщика. Этот числовой танец скрывал в себе волю Петербурга, порой столь же туманную, как и вечерняя Вена.
Граф вернулся к столу. Щелкнула потайная пружина в ящике секретера, и на свет появилось небольшое кожаное руководство — «ключ», который Петр Алексеевич никогда не доверял даже самым верным секретарям.
— Присядьте, Сергей Николаевич, — не глядя на Свербеева, распорядился посол. — В ногах правды нет, а в этой депеше, судя по количеству групп, ее может оказаться слишком много.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим скрипом пера — Капнист наносил расшифрованные буквы прямо на поля газеты «Neue Freie Presse», лежавшей на углу стола. Это была старая привычка: газета потом отправлялась в камин, не оставляя лишних черновиков.
Свербеев наблюдал, как лицо посла меняется. Тонкие губы Капниста сжались, а между бровей залегла глубокая складка.
— Эренталь превзошел сам себя, — наконец произнес граф, откладывая перо. Голос его стал сухим, как пергамент. — В Петербурге он нашептал Муравьеву, что Австрия готова «закрыть глаза» на наши дела в Маньчжурии, если мы… — он сделал паузу, пробуя слова на вкус, — если мы позволим Габсбургам «навести порядок» в Сербии.
Капнист поднял взгляд на секретаря. В зеленых глазах графа заплясали искорки холодного гнева.
— Они предлагают нам разменять славянскую кровь на китайские сопки. И это в январе, когда император Франц-Иосиф еще не успел допить свой праздничный пунш. Барон Эренталь рассчитывает, что в Петербурге сейчас слишком увлечены Дальним Востоком, чтобы заметить, как у нас под ногами поджигают фитиль на Балканах.
Он вдруг резко поднялся, и полы его домашнего бархатного пиджака взметнулись, как крылья большой ночной птицы.
— Зовите Воронина. Немедленно. Мне нужно знать, действительно ли австрийские полки в Галиции начали получать двойной паек, как доносили наши консулы из Лемберга. И пришлите Николая Николаевича… Столыпина.
— Николай Николаевич сейчас в оперном театре, Ваше Сиятельство, — осторожно заметил Свербеев. — Сегодня дают «Летучую мышь».
Капнист криво усмехнулся:
— Прекрасно. Пусть досмотрит второй акт. В антракте он должен быть в ложе графини Кариньи. Если Эренталь затеял эту игру, то его адъютанты уже хвастаются победой в будуарах. Нам нужны не официальные ноты, Сергей Николаевич. Нам нужен шепот за веерами.
***
А в это время в нескольких кварталах от Вольцайле, в здании Оперного театра, Вена праздновала жизнь.
Здесь пахло иначе: пудрой, тяжелыми духами «Guerlain», воском тысяч свечей и разогретым человеческим дыханием. Под огромной люстрой, сиявшей как упавшее солнце, кружился вихрь фраков и обнаженных плеч.
Николай Столыпин, второй секретарь посольства, стоял у барьера ложи, небрежно держа в руке бокал ледяного вдовы Клико. Его мундир сидел безупречно, а на губах играла та самая легкая, чуть ленивая улыбка, которая делала его желанным гостем в любом салоне. Но глаза его, скрытые за полуопущенными веками, работали быстрее любого шифровальщика.
Он не смотрел на сцену, где летучая мышь плела свои комические интриги. Он смотрел в ложу напротив, где графиня Кариньи, известная своими связями в австрийском генштабе, оживленно шепталась с молодым адъютантом императора.
Столыпин заметил, как адъютант, раскрасневшийся от вина и успеха, наклонился к самому уху графини и что-то быстро произнес, выразительно взглянув на часы. Графиня вздрогнула, и ее веер на мгновение замер — верный признак того, что новость была не из разряда любовных.
Николай допил шампанское. Пузырьки кольнули язык. Он понял: антракт закончился, но для него спектакль только начинался.
Николай Столыпин выждал ровно три минуты после того, как оркестр обрушил на зал первые аккорды финала второго акта. Музыка Штрауса, шампанская и искристая, надежно укрывала любой звук. Он скользнул в полумрак коридора, где пахло пыльным бархатом и разогретым стеарином свечей, и через мгновение уже стоял у двери ложи графини Кариньи.
— На правах старого поклонника, Элиза, — мягко проговорил он, входя без доклада.
Графиня обернулась. На ее шее тускло блеснуло бриллиантовое колье, но куда ярче блестели ее глаза — в них застыл плохо скрытый испуг. Адъютант императора, штабс-ротмистр фон дер Штраусс, сидел на самом краю стула, судорожно сжимая перчатки.
— Коли! Вы невозможны, — графиня попыталась вернуть лицу светскую маску, но веер в ее руках дрожал, выбивая нервную дробь. — Мы смотрим спектакль.
— О, я тоже, Элиза. И, признаться, декорации в этом сезоне меняются слишком быстро, — Столыпин прошел вглубь, тесня ротмистра своим безупречным спокойствием. — Ротмистр, кажется, ваш полк должен был отбыть в Зальцбург лишь в марте? Почему же у вас на сапогах свежая грязь с южного вокзала? И, если не ошибаюсь, запах дегтя, которым смазывают эшелоны для перевозки тяжелой артиллерии?
Австриец вскочил, его лицо пошло багровыми пятнами:
— Господин секретарь, вы позволяете себе…
— Я позволяю себе лишь заметить, что вы забыли в ложе графини не только такт, но и расписание, — Николай вкрадчиво понизил голос, переходя на безупречный немецкий. — Вена полнится слухами, фон дер Штраусс. Говорят, завтра утром Южный вокзал закроют для гражданских лиц. Неужели император решил устроить зимнюю охоту в Боснии?
Адъютант замер. Тишина в ложе стала такой плотной, что слышно было, как на сцене сопрано берет верхнее «до».
— Это будут самые короткие сборы в истории империи, — выдохнул офицер, не выдержав ледяного взгляда русского дипломата, и, схватив фуражку, почти выбежал из ложи.
Столыпин повернулся к графине. Он взял ее руку, холодную как лед, и запечатлел на ней мимолетный поцелуй.
— Благодарю за антракт, Элиза. Боюсь, третий акт вам придется смотреть в одиночестве. У меня внезапно появилось много работы с бумагами.
Выйдя из театра, Николай не стал ждать фиакра. Он быстро пошел пешком по Рингу, вдыхая колючий туман. Хмель от шампанского выветрился мгновенно. Перед глазами стояла карта в кабинете посла и красные карандашные пометки полковника Воронина.
Через пятнадцать минут он уже вбегал по парадной лестнице посольства на Вольцайле. Свербеев встретил его у дверей кабинета.