Андрей Мартьянов – Последняя война (страница 50)

— Я сам увижу, что там находится. Убирайся.

— Добрых снов, повелитель.

Светловолосый человек склонился, бросив короткий презрительно-испуганный взгляд на хагана Степи, и, пятясь, начал отступать к пологу юрты. Гурцат недовольно отвернулся.

"Я никогда не сомневался в правильности всех дел, которые совершил по воле Заоблачных, — подумал хаган, сжимая в руке опустевшую пиалу, к донышку которой прилипли листики зеленого чая. — Но как я мог позволить иноземцу принимать за меня решения?.. Хотя нет. Я сам, по своей воле приехал сюда. Драйбен только советовал. Я мог не прислушиваться к его словам. Мог приказать нукерам сломать ему хребет, едва он появился в становище на Идэре. Теперь поздно. Боги, боги, если бы вы знали, как я боюсь!.."

На плечо великого завоевателя, некогда безвестного хана из улуса, принадлежащего роду эргелов, легла узкая легкая ладонь. Госпожа Илдиджинь неслышно появилась из полумрака, едва не заставив Гурцата вздрогнуть. Она была не только любимой и самой красивой женой хагана, но и верной помощницей во многих делах. Это в Саккареме женщине запрещено вмешиваться в разговоры мужчин. В Степи по-другому. Этот закон, правда, позволил Илдиджинь изменить Гурцату во время резни на Идэре — именно она припрятала Худука, своего родича. Хаган, конечно, вначале наказал жену, но вскоре простил и перестал на нее сердиться. Она по-прежнему оставалась самой любимой.

— Твой советник похож на рыбу, выброшенную на берег Идэра, — серебристым голоском сказала Илдиджинь, не обращая внимания на то, что Гурцат повел плечом, пытаясь сбросить ее руку. — Такой же дрожащий, напуганный и белоглазый. Однако его пугаешь не ты и твоя немилость. По-моему, Драйбен в страхе перед будущим.

— Когда мы уйдем отсюда, — буркнул Гурцат, не оборачиваясь, — я прикажу отрезать ему голову. Все страхи сразу пройдут.

— Какая польза от мертвой головы умного человека? — спокойно вопросила Илдиджинь. Гурцат все-таки покосился через плечо и увидел, что жена необычно серьезна. Ей исполнилось не меньше тридцати весен, но красота степной девушки, впервые встреченной еще до войны с пришельцами из-за моря, упрямо не желала увядать. — Драйбен поведал тебе, как лучше управлять новыми улусами, разослал людей нанять мастеров, строящих машины для осады городов… Не нужно убивать того, кто еще не раз пригодится хагану.

— А что нужно?

— Повернуть обратно, — настойчиво сказала Илдиджинь. — Ты разве не замечаешь, что происходит? Мы углубляемся в эти проклятые горы, и мне становится все страшнее и страшнее. Не могу спать по ночам.

— Женщины всегда боятся, — хмыкнул Гурцат. — Всего. Полевых мышей, матери своего мужа, грозы…

— Хорошо, — согласилась жена. — Я всего лишь глупая женщина. Но ответь, мой мудрый супруг: отчего нынешним утром нукеры десятка Субдэ передрались? Двоих убили, зачинщиков Менгу приказал казнить. Люди постоянно ругаются, придираются друг к другу, ссорятся из-за пустяков. Скажи, почему? Разве твои Непобедимые могли за неполные двадцать дней дороги превратиться из отважных воинов в склочных старух? Что происходит?

— Не знаю, — качнул головой Гурцат. — Ты боишься, я тоже. Напуганы все, потому и разлад в сотне. Воинственность нукеров — следствие страха. Иначе его нельзя побороть или притупить.

— Надо возвращаться, — упрямо повторила любимая жена. — И быстрее. Зачем тебе помощь чужих богов, когда войску помогают Заоблачные? Шаман говорит, будто в горах живет очень плохой бог. Хорошие боги — наверху, над нами. Никто из Заоблачных не стал бы спускаться на землю и жить в пещере, словно поганый дэв.

— Нет. Обратно я не вернусь. Мне нужен дар, который сможет получить лишь великий. Иначе нам всем конец.

— Ты уже получил один такой дар, — с внезапно появившейся злостью в голосе сказала Илдиджинь. — У беловолосого в сундуке лежит. Лучше стало? Именно из-за него ты убил весной своих родичей! А потом долго сердился на меня из-за того, что я пыталась спасти жизнь брата моей матери!

— Уходи, — поморщился Гурцат, с трудом сдерживая необъяснимый гнев, постепенно нараставший внутри. — Уйди сейчас, и я не стану тебя наказывать!

Илдиджинь поднялась и, как обычно, неслышно отошла прочь. Гурцат осторожно поставил пиалу, придвинул к себе подушки и прилег. Ему было страшно.

Хаган признался себе: Илдиджинь права. Дар, подарок или, если угодно, проклятие явилось к нему семь лун назад, когда Степь еще не слышала о резне, устроенной Гурцатом владыкам племен, бурный Идэр нес к океану льдинки, небо над равнинами к полуночи от Саккарема отливало светло-синим, а солнце не приобрело грязно-оранжевый оттенок смерти.

Мергейты гостеприимны. Никто не обидит чужака, пришедшего в улус, а вовсе наоборот: человека накормят, положат спать на самую лучшую кошму, окажут почет и уважение. Как же иначе?

В Степи люди помогают друг другу. Так и случилось с Драйбеном — одиноким всадником на казавшемся степнякам огромным гнедом коне. Злая воля темных дэвов привела человека с далекого Заката на берега Идэра, в кюрийен Гурцата, над которым распахнул крылья Золотой Сокол.

Встретившись с военным вождем Степи, недавней зимой вовсе не помышлявшим о походе в земли Саккарема, нардарец поразил мергейтов невиданными прежде чудесами. Он разжигал костер без огнива, ненадолго подчинял себе ветер или дождь, мог обратить какую-нибудь маленькую вещь из дешевого металла в золото или бронзу… А главное — умел красно говорить, отлично знал степное наречие и владел даром убеждения. Сначала расспрашивал о войне с меорэ, походе на полночь, когда конница степняков и подошедшая на помощь армия саккаремского царевича Хадибу прогнали незваных гостей на Лисий полуостров, ездил по улусам, смотрел на жизнь мергейтов. Люди поговаривали, будто гость с Заката не просто шаман или волшебник, но и мудрый человек. Вовсе не потому, что Драйбен делал хорошие подарки вождям или давал советы, куда лучше погнать стада, — он знал, как и о чем говорить с людьми, пускай таковые и были для него чужими и диковатыми мергейтами.

Гурцат вспомнил, что тогда Драйбен обладал некой невероятной привлекательностью, располагавшей к нему всех, от простого нукера до самых знатных старейшин родов. Чужеземец из страны на самом краю света, названия которой не слышал даже хаган, явившийся незваным, в одиночку, уклончиво отвечавший на расспросы о семье, что отец с матерью давно умерли, а сам он не имеет жен и своего улуса, по непонятной причине завоевывал доверие каждого, будто волшебством. В числе тех, кто бестолковым мотыльком полетел на яркий огонек речей нардарца, оказался и хаган.

Вскоре в становищах началось нечто странное.

Гурцат поссорился со многими вождями, последствием чего стали резня на Идэре и гибель одиннадцати знатных ханов, вслед за тем подчиненные Гурцату нукеры уничтожили всех недовольных самовластным повелителем Степи. Ту-менчи Цурсог, пробуя силы, ушел на полночь и, сметя с лица земного селения Аша-Вахишты, вернулся с победой и богатой добычей. Хаган пожелал новых земель для своего народа — саккаремские поля как нельзя больше подходили для пастбищ овец и лошадей степняков. Собралось войско, впереди которого шел белый конь бога войны, несколько туменов без труда опрокинули незащищенные саккаремские рубежи…

Драйбен, невозмутимый Драйбен с холодным взглядом рыбы, только давал советы. Не вмешивался в дела хагана, не позволял себе высказать ни единого слова против его решений. Он советовал. И его речи казались мудрыми.

В самом начале войны на полудне Гурцат не мог отделаться от смутного впечатления, что устами Драйбена говорят боги и нардарец только доносит до вождя мергейтов волю тех, кто выше людей. Позже хаган все меньше и меньше прислушивался к словам Драйбена, а с тех пор, как было принято решение ехать в Самоцветные горы, чужеземец перестал нравиться Гурцату. Он словно потерял силу, дарованную неизвестно кем, и превратился в обычного человека.

Случилось это после того, как нардарец рассказал хагану Степи историю о Повелителе Самоцветных гор и открыл тайну Подарка, вынесенного из пещеры, располагавшейся глубоко в недрах скалы с двумя вершинами.

Гурцат почувствовал, что сила убеждения, данная его советнику, происходит из источника, о котором уже много столетий повествовали наиболее смутные и таинственные предания степного народа.

Тогда же хаган услышал Зов.

Путь к Логову Драйбен помнил наизусть. Непонятно, почему так случилось, но воспоминания сохранили мельчайшие приметы, от кривой сосенки, выросшей на голом камне, до трещин, оставшихся после нередких в Самоцветных горах землетрясений. Оставалось лишь миновать долину, подойти к горе черного камня и отыскать начало Тропы.

И человек окажется в чужом, невероятно красивом замкнутом мирке, вечно меняющемся и непостоянном. Там, где хранится Знание.

Несколько месяцев подряд Драйбена терзало туманное подозрение, что он постоянно упускает в своих рассуждениях некую важную деталь, без которой картина окружающего не является полной. Но какую именно? Вне всякого сомнения, обнаружив во время прошлого посещения Логова Камень, по магической силе явно не уступавший знаменитым Кристаллам Меддаи, нардарец и сам обрел большую силу — осколок помог ему обустроиться среди мергейтов, завоевать доверие хагана и направить его мысли в нужное русло. Возвращение Золотого Века — это, конечно, прекрасно, однако почему в таком случае помощь Камня своему владельцу постепенно сходила на нет? А сам Камень начинал вытворять невообразимое: заключенное в нем волшебство прекратило подчиняться Драйбену и незаметно начало воздействовать на Гурцата, близких к нему ханов, а затем и на все войско.