Андрей Мартьянов – Отречение от благоразумья (страница 54)

Толстые, в шелушащейся коре стебли поднимались над снежным покровом, на зазубренных листьях поблескивали снежинки — виноградник присутствовал здесь, я не мог отрицать его реальность, как не мог отрицать холода камней ограды и мягкости стиснутого в пригоршне и тающего снега.

С другой стороны, в отличие от приснопамятной Синагоги, это место не выглядит ни устрашающим, ни опасным... Может, оно заколдованное? Легенд о подобных местах хватает с избытком, правда, в них чаще описываются волшебные замки, пещеры и озера, иногда — рощи и леса. Насчет виноградников ничего не припоминалось. Это ведь настолько привычная и знакомая вещь!

Пока я тщетно примирял противоречащих друг другу рассудок и зрение, в узком проходе между деревянными шпалерами появилась невысокая фигурка в светло-желтом овечьем тулупчике. Человек волок за собой вместительную корзину, иногда останавливаясь и деловито щелкая небольшими садовыми ножницами, обрезая с ветвей засохшие листья. Обыденнейшее занятие, летом вы всегда можете застать кого-нибудь за этим нудным, но необходимым трудом.

Работник пока не замечал моего присутствия. Доверху набив корзину, он направился к расчищенной от снега и выложенной камнями круглой площадке, вывалил на ее середину кучу собранной палой листвы и, повозившись, аккуратно поджег. Листва неохотно занялась, над виноградником поплыл горьковатый и еле различимый дымок. Убедившись, что костерок разгорается, человек торопливо засеменил прочь и вдруг остановился, наконец-то сообразив, что за ним наблюдают.

— Dobry den, — боязливо поздоровался незнакомец (какого полу это существо — мужского или женского?) и добавил фразу на чешском. К сожалению, я не разобрал ничего в многочисленных «пш», «жш» и «зс», предположив только, что меня спрашивают, откуда я взялся и что мне здесь нужно.

Нынешним утром мне настоятельно требовалась дорога на Прагу — cesta do Praha. Теперь же я больше жизни хотел узнать — кто занимается такими чудесами, как разведение винограда в январе, и каким будет вино здешнего изготовления?

— Вы по-немецки понимаете? — на краю сознания мелькнуло сумасшедшее предположение: вдруг неизвестный по ту сторону ограды вовсе не человек, а, к примеру, последнее уцелевшее создание Малого Народца, явившееся на свет во времена славы языческих божеств, а теперь доживающее оставшиеся деньки?

— Ja, — замотанная в драный платок и накрытая облезлой меховой шапочкой голова поспешно закивала. — Ich binn Deutche sproche.

— Я тут немного заблудился, — как можно невозмутимее сообщил я. — Не подскажете, что это за местечко? Любопытный у вас садик, кстати... Никогда такого не встречал.

— Другого такого нет, — с легкой обидой проговорил человечек. Оглянулся через плечо, с ужасом ахнул, вприпрыжку бросился к каменной стене, попытался перелезть, но не преуспел — множество напяленных одежек сделали его неповоротливым и неуклюжим. Я сцапал незнакомца за шиворот (затрещал отрываемый «с мясом» воротник) и перетащил на свою сторону, недоумевая — чего он испугался?

— Уходите, уходите, — вырвавшись, пискнул мальчишка-виллан (я решил, что столкнулся именно с подростком). — Не смотрите назад! — подавая пример, он резво поковылял вниз по склону. Лошади, до того относившиеся ко всему происходящему совершенно равнодушно, заразились паникой и затоптались на месте, тревожно похрапывая.

— Да убирайтесь же, пан! — с отчаянием завопил маленький виноградарь, успевший отбежать на полусотни шагов. Моя заводная лошадь вырвала повод, решив не дожидаться хозяина и спасаться самостоятельно. На вторую, наоборот, нашел столбняк — она прижала уши и как-то съежилась, отказываясь двигаться с места.

Позади раскатисто ухнуло, точно с отвесного склона упал огромный снежный ком. Тихо тлевший костерок из палой листвы вдруг полыхнул малиново-золотым языком, взвившимся на добрый десяток футов, и над тревожно зашуршавшей зеленью всплыло быстро разбухавшее дымное облако — непроницаемо-свинцовое в центре и пепельное по краям. Оно поднималось все выше и выше, увеличиваясь в размерах и обзаведясь черно-огнистой кромкой, смахивающей на ту, что возникает на срезе горящей бумаги. В какой-то миг облако поменяло очертания, и мне показалось, будто над заснеженными холмами медленно вращается огромное колесо, ось которому заменяет тусклый и еле различимый солнечный диск, а к ступицам привязаны бьющиеся и кричащие люди. Жутковатый призрак, ничего не скажешь... Видение, продержавшись два или три удара сердца, растаяло. Я внезапно вспомнил, что человеку для жизни необходимо дышать.

— Довольны, да? — произнес за моим плечом злой и напуганный голосок, от испуга коверкавший немецкие слова до полной неузнаваемости. — Налюбовались? Теперь побежите все встречным-поперечным рассказывать, что видели?

Очень осторожно, словно держа в руках нечто хрупкое, а не кожаный ремень уздечки, я повернулся, лицом к лицу встретившись с работавшим на винограднике человеком. Простенькая скуластая физиономия, вздернутый нос, карие, по-кошачьи раскосые глаза и выбившиеся из-под шерстяного платка темно-рыжие пряди. Добавим к этому высокий даже для подростка тембр голоса, и получим очевидный ответ — перед нами крестьянская девчонка лет восемнадцати, готовая вот-вот сорваться в истошный визг.

— Э-э... — ничего более разумного и членораздельного выдавить не удалось.

Девица отступила на шаг, пристально осмотрела меня с головы до ног и растерянно спросила:

— Вы знаете, куда попали?

— В край, противоречащий всем законам, — слегка заплетающимся языком выговорил я. — Фройляйн, сделайте милость, скажите, что мне все мерещится, а?

— Не мерещится, — тяжело вздохнула крестьяночка. Нерешительно подняла руку в пестрой варежке, погладила сунувшуюся поближе лошадь по морде и, старательно отводя взгляд, произнесла:

— Простите, пожалуйста, что я раскричалась. Хозяин сердится, когда кто-нибудь видит его, — она махнула в сторону зеленой поросли и неуверенно предложила: — Хотите, отведу вас в усадьбу?..

— Я хочу знать, какого демона здесь посреди зимы собирают урожай! — со злостью, которой сам от себя не ожидал, рявкнул я. Рыжая незнакомка испуганно ойкнула, попятилась, едва не плюхнувшись в сугроб, и сбивчиво забормотала:

— Извините, господин, я девушка простая, ничего в этом не понимаю... Раз цветет, значит, так должно быть... Велено срезать старые листья — вот, срезаю...

— Ладно, — я попытался взять себя в руки. Сколько раз уже сталкивался с такой породой деревенских дурочек, на которых не действует ни великосветское обаяние, ни золото, ни лесть, ни угрозы. Потупят глазки, спрячутся, как улитка в раковине, и заунывно талдычат: «Мы люди неученые, исполняем, что приказано, да помалкиваем». — Ладно, простая девушка... Имя у тебя, надеюсь, имеется? Можешь толком сказать, кто владелец сего вертограда и поместья?

— Пан Филипп Никс, — четко выговорила девица, по-прежнему не отрывая взгляда от носков разношенных и перевязанных веревочками чебот. — Это его владение, зовется Янковицы, — она помолчала и смущенно добавила: — А меня кличут Яромирой. Яромира Гондзикова. По-простому — Уна.

Она повернулась и резво затопала вниз по склону, оставляя за собой неровную цепочку следов и по пути сумев подозвать мою убежавшую заводную лошадь. Ничего не оставалось делать, как пойти за ней, но через десяток шагов я едва не споткнулся о собственные ноги, запоздало сообразив, в чьи земли забрел. Мэтр Никс из Янковиц! Неужели тот самый Никс — бывший придворный маг Рудольфа, ныне пребывающий в отдалении от двора, человек, столь неудачно призвавший в наш мир Леонарда! Что же делать? Прикидываться обычным заплутавшим путником или рискнуть сослаться на знакомство с Ла Гранжем, пани Домбровской и остальной честной компанией господ пражских оккультистов? Интересно, чтобы сказали наши святые отцы, узрев столь невероятное явление, как Виноградник (похоже, в моем сознании ему навсегда суждено остаться именно Виноградником — с большой буквы)? Чем бы его сочли, Божьим чудом или дьяволовым искушением? Кстати, что там плел раввин Холодной Синагоги? Что-то про лозу и необходимость то ли сохранить ее, то ли очистить от скверны... Не этот ли небывалый сад он имел в виду?

Жутковато, когда пророчества начинают сбываться. Совершенно не знаешь, как быть — продолжать плыть по течению, надеясь, что со временем все образуется, или пытаться вмешиваться? Но как, если я не имею ни малейшего представления о том, интересы каких сил и людей замешаны в происходящем?

Я поневоле обернулся, но таинственная зеленая прореха в холодной белизне снегов уже скрылась из виду, исчезнув за склоном холма. Туманных видений над ней больше не возникало.

— Э-э... Уна! А пан Никс дома?

— Нет, — девушка чуть приостановилась, ожидая, когда я поравняюсь с ней. — Он уехал. Дня два тому. Остался управляющий — господин фон Рамштейн.

Рамштейн... Где-то я совсем недавно уже слышал это имя... Поминали его вкупе с фамилией владельца Янковиц. Если это не совпадение, и управляющего поместьем зовут Карл Иеронимус, то придется признать, что мне удалось на редкость удачно заблудиться. Хотя как сказать... Визит в предполагаемое логово чернокнижников — отнюдь не то, к чему стремятся мои мечты.