Андрей Мартьянов – Отречение от благоразумья (страница 2)

— Париж... — с искренней завистью вздохнул я. — Вы там бывали, святой отец?

— Нет, — мрачно сказал Алистер. — И век бы глаза мои его не видели! Вместилище суеты и праздности. Но... ничего не поделаешь, — он принялся преувеличенно тщательно скручивать пергамент, а я с внезапно пробудившимся интересом ожидал: прозвучит ожидаемый мною вопрос или нет?

Должно быть, у отца Алистера составилось обо мне определенное мнение, потому что сквозь похрустывание упрямого листа до меня донеслось:

— А вы, молодой человек, куда, собственно направляетесь, если не секрет? Уж простите, но вы явно не из числа местных жителей...

«Если я не выполню в срок своего поручения — мне же голову оторвут, — эту мысль я на разные лады повторял себе уже третий или четвертый день моего путешествия, но сейчас ее без труда заглушила иная, бесшабашная и тревожная: — Не найдут! А даже если найдут — оправдаюсь! Я им нужен! Какая разница — бесцельно мокнуть здесь или... Париж! Двор! Блеск! Решено!..»

— Я еду в Париж, — безмятежно заявил я. — Странное совпадение, не находите, святой отец?

— Нахожу, — с удивительно простодушным видом согласился отец Алистер, лишний раз убедив меня в подозрении, что с этим безобидным на вид святым братом лучше всегда держаться настороже и не терять внимания.

На следующее утро дождь так и не кончился. Не кончился он и через неделю, когда мы добрались до Глостера и бродили по длинным дощатым причалам, разыскивая судно, уходящее в Гавр или Брест, капитан коего согласился бы взять на борт еще двоих пассажиров. Таковая лоханка под парусами, пропахшая гниющей парусиной и тухлой рыбой, после нескольких дней болтанки по осеннему морю доставила на землю belle France двоих уроженцев Британских островов — отца Алистера Мак-Даффа, монаха-доминиканца и инквизитора, вкупе с его секретарем — несколько развязным и щеголеватым молодым человеком, откликавшимся на странноватое имечко «Райан».

Райан ап Гвиттерин Лливеллин — так меня зовут. Родился в Гуиннеде, Уэльс, ровно двадцать шесть годков тому. Владелец исправно приносящего доход имения, куда заглядываю раз в год, полагаясь на честность управляющего, и, если называть вещи своими именами — молодой обеспеченный бездельник с неплохо подвешенным языком и некоторым количеством невесть как залетевших в голову знаний.

Такая картина складывается у всех, кто со мной знаком, и так и должно быть.

Не сообщать же каждому встречному-поперечному, что пять лет назад за мной захлопнулись двери колледжа Святой Девы Марии, что в Саламанке, и что скоро уже восемь лет, как я состою в Ордене Иисуса с правом ношения светской одежды и сохранения титула, имея привычку злоупотреблять этим разрешением; что мое начальство весьма недовольно моим вольнодумством и фанфаронством, искуплять которое мне надлежало в Англии, помогая в расследовании запутанных ведьмовских дел, и от коего я с величайшим удовольствием сбежал, воспользовавшись подвернувшимся случаем?

Ну да, я иезуит. Брат Ордена Иисуса. Киньте в меня камнем и успокойтесь. Вдобавок что-то в последнее время я начинаю пренебрегать своими прямыми обязанностями и задумываться над творящимся в окружающем мире, чего мне никак не положено. Мое дело — подчиняться духом, волей и телом, как заповедовал основатель нашего братства пресвятой Игнациус Лойола, да помалкивать в кружевной платочек.

Отцу Алистеру я ничего не сказал — не время и не место. Доберемся до Парижа — посмотрим. Вдобавок мне слишком многое говорило громкое имя человека, под началом которого нам предстояло выступить.

Густав Мюллер. Инквизитор Густав Мюллер из Вормса.

Правильно сказал древний латинский автор: не начинайте разговоры с незнакомцами — хлопот не оберетесь...

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

Париж: Добро пожаловать, господа!

Господи Боже ты мой Всемогущий, неужто это правда? Неужели это я сижу за огромным монументальным сооружением, которому и название «стол» не слишком подходит по причине размеров, за этим бескрайним океаном зеленого сукна, по которому отважно плывут бумажные корабли вверенного мне архивного хозяйства, а за окном шумит блистательный и немолкнущий Париж?

Насчет шума я несколько преувеличил — тихо у нас за окнами, только деревья шелестят. Господам инквизиторам щедро даровали во владение маленькую старую крепость французских королей — Консьержери, «Хранительницу», она стоит в предместье, окруженная идиллическими рощицами-перелесками-деревеньками. Мрачноватое такое здание серого камня, пребывающее в изрядном запустении и небрежении. Дом с башенками, стрельчатыми окнами, решетками, потайными дверями и самой настоящей крепостной стеной, наводящее на мысли о канувшем в Лету блаженной памяти Высоком Средневековье, Меровингах — Каролингах, тамплиерах с их тайнами и заговорами, похищенных красавицах, турнирах, Крестовых походах и еще чем-то таком... зловещем и притягательном, но, увы, невозвратно исчезнувшем.

На замковой арке — глубоко выбитый герб: три лилии. В углах — паутина, в подвалах — позабытые прежними хозяевами и перешедшие к нам бочки вина, в библиотеке — разномастное собрание книг, от рукописных, до нынешних, печатных. В первые же дни нашего пребывания я обнаружил на редкость хорошо сохранившийся томик сочинений небезызвестного Бернара Ги, его знаменитую «Practica Inquisitionis Hereticae Pravitatis» («Практика расследования еретических преступлений»), кою с большой помпой притащил нашему предводителю и немеркнущему духовному светочу — герру Мюллеру, удостоившись сдержанного одобрения. Теперь «Практика» вместе с Библией украшает большой стол в зале трибунала, служа к вящему посрамлению врага рода человеческого и присных его. М-да...

Итак, с весны нынешнего, 1611 года по рождеству Христову, мы обитаем в замке Консьержери. Нас, если не считать прислугу и швейцарских гвардейцев-охранников, пятеро — четверо братьев-доминиканцев составляющих трибунал инквизиции, и я, делопроизводитель, нотариус, библиотекарь, в общем, как выражается отец Алистер, «безответственный секретарь». В нашей маленькой компании, коей доверено дело сохранения Истинной веры во Франции, нет ни одного француза, каковое обстоятельство порой меня весьма забавляет. Один немец, один испанец, двое шотландцев и один валлиец. «Интернациональ», как изящно звучит наименование сего коллоквиума по-французски.

С отцом Алистером и мною благосклонный читатель уже знаком, представим же остальных.

Председателем нунциатуры Консьержери, нашим апостолическим наставником и руководителем Святейший престол, как упоминалось выше, соизволил назначить Его высокопреподобие Густава Мюллера, ранее прославившегося на весь католический мир громкими процессами над еретиками-протестантами в западных областях Священной Римской империи — эдакого образцового седеющего тевтона с рыжей щетиной на лице и мрачным взглядом, при виде коего хотелось немедленно пасть на колени, признаться, покаяться и клятвенно пообещать, что впредь в твоей головушке не заведется ни одной крамольной мысли, ныне и присно, и во веки веков! И аминь! Так?

Позже выяснилось, что образ мышления отца Густава несколько напоминает охотничью повадку разъяренного медведя — «дави, пока противник не запищит и не сдастся», а более всего герр председатель трибунала обожает созерцание тщательно и вдумчиво заполненных документов (при условии, что вести записи их будет кто-нибудь другой, разумеется), и моя привязанность к возне со всяческого рода бумажками оказалась тут как нельзя более к месту. В общем, с отцом Мюллером вполне можно было иметь дело, если держаться от него на почтительном расстоянии и воздерживаться от чрезмерного злословия в его преподобный адрес.

(Приписка на полях: Через неделю осторожного приглядывания и вдумчивых размышлений я напросился на приватную беседу с отцом Мюллером, в ходе которой пришлось приоткрыть завесу тайны над кое-какими моими делишками, а самое главное, признаться в недавнем дезертирстве с поля битвы, где неустанно сражались полчища английских ведьм и Святая Церковь... По окончании аудиенции мне было разрешено и далее вести не слишком добродетельный образ жизни, не забывая при этом смотреть и слушать в оба, занося все свои наблюдения на безотказную бумагу или сообщая о них в устной форме. Обо всем остальном герр Мюллер позаботится лично.

Через два дня отец Густав нежданно порадовал меня привезенным из города рескриптом приора Ордена Иезуитов об официальном переводе некоего Райана ап Гвиттерина в парижскую апостольскую нунциатуру. Да-а, связи и возможности у нашего патрона огромные...)

Верным помощником и настоящим оруженосцем герра Мюллера в тяжкой борьбе с кознями врага рода человеческого стал уравновешенный, дюжий и белобрысый отец Лабрайд из Глазго — pater Labride, как гласила его подпись на документах в нашем архиве. Родом происходил он из уважаемого в Шотландии клана Мак Калланмор и мне всегда казалось, что тартан в клеточку и устрашающих размеров меч подходят отче Лабрайду гораздо больше, нежели ряса доминиканца и кипарисовые четки. Впрочем, черного кобеля не отмоешь добела, свинью не заставишь петь соловьем, и во что шотландца не выряди, он все равно будет искать, где бы выпить и нету ли поблизости кого-нибудь из проклятых англичан, дабы в очередной раз доказать им, кому на самом деле принадлежит гористый кусок земли на севере Британских островов.