Андрей Маклов – Глаза Бога (страница 6)
— Хорошо.
— Мэри улыбнулась.
Сэм помог накрыть на стол.
Потом сделал уроки.
Сумерки медленно наполняли улицу.
Загорались фонари.
В соседнем доме кто-то играл на пианино, простую мелодию
немного грустную, но в тоже время красивую
Мэри вязала кресле.
Иногда поднимала глаза на сына и улыбалась.
Им даже не нужно было разговаривать, достаточно было просто находиться рядом.
Джон вернулся поздно, когда за окном уже окончательно стемнело.
Хлопнула входная дверь, тяжёлые шаги, запах бензина и холодного воздуха. Он вошёл на кухню.
Усталый.
Мрачный.
Молча сел за стол.
Мэри поставила перед ним ужин.
Он кивнул и больше ничего не сказал.
Тишина стала другой.
Тяжёлой.
Натянутой.
Будто кто-то невидимый сидел между ними.
Сэм почувствовал это сразу.
Как чувствуют приближение грозы.
Хотя небо ещё остаётся ясным.
Поздно вечером он лёг в кровать за окном мерцали редкие звёзды.
Ветер слегка шевелил ветви старого клёна и дом поскрипывал.
Дышал.
Жил своей ночной жизнью.
Сэм лежал под одеялом и думал об Элизабет.
О её улыбке.
О голосе.
О том, как она сказала:
«Красиво получилось».
Ему хотелось верить, что таких дней будет ещё много.
Что впереди только хорошее.
Что мама всегда будет рядом.
Что дом останется домом.
Что мир останется понятным и безопасным.
Он ещё не знал, насколько хрупкими бывают такие надежды.
Именно поэтому они были такими прекрасными.
Постепенно глаза начали закрываться.
Мысли растворились.
И вскоре Сэм уснул.
Суббота
Сэм проснулся от звона — металла о бетон, как по команде: грох, глухой удар, переговоры сквозь приоткрытое окно. Улица уже дышала жиром и машинным маслом, воздух был наполнен тяжёлым шумом мужских голосов и сдавленного смеха. Внизу, за домом, начинался новый день — рабочий, пропитанный потом.
— Сэм, вставай, папа уже тебя ждёт, — сказала Мэри, стоя в дверях спальни. Она была в домашнем халате, волосы заколоты небрежно, под глазами лёгкая тень усталости.
Он умылся, быстро натянул старые джинсы, вытер ладонью испарину с лица и вышел через заднюю дверь.
Автосервис отца располагался в большом ангаре с жёлтым фасадом. Летом двери держали распахнутыми — чтобы не задыхаться. Сегодня в сервисе уже работали двое механиков: Ларс, высокий, рыжий, в майке без рукавов, и Курт, с налитыми глазами и тяжёлой походкой.
— Подай ключ на тринадцать, — бросил Джон, даже не взглянув.
Сэм знал, куда идти, знал, где что лежит, знал, когда молчать. Субботы у отца были не отдыхом, а службой. Тут не было разговоров, не было детства. Тут надо было быть полезным. Сэм всё это чувствовал кожей.
Он мыл детали в старой ванне с керосином, подметал пол, залезал под машины, держал фонарь, стоял рядом, когда отец матерился, неудачно ударившись головой. Ловил взглядом, как тот скрипит зубами, когда не откручивается болт.
В обед они ели молча. Отец пил кофе, Сэму Мэри приносила бутерброды с сыром, завёрнутые в пергамент.
— Молчи и делай — вот что тебе в жизни поможет, — сказал однажды Джон, когда Сэм нечаянно уронил гаечный ключ. Слова эти как будто застряли в нём надолго, как гвоздь в доске.
К вечеру руки у Сэма были все в мазуте. Запах въелся в кожу, в ногти, в волосы. Он возвращался домой, будто из другой жизни, другой роли. Как будто он там был не сыном, а чем-то вроде тени. Помощником, по долгу.
Мэри встретила его на крыльце с полотенцем.
— Пошли, поможем тебе отмыться. А потом я испеку яблочный пирог, как ты любишь, хорошо? — её голос был как тонкая ниточка в темноте, как свеча.
Он сидел, пока она мыла ему руки, пальцы, подушечки ладоней, как когда-то в детстве, после игры в песке. Сэм молчал. Он всегда молчал по субботам. Они не для слов.
Когда он лёг спать, во дворе ещё гудели машины — кто-то не успел уехать. Отец остался допоздна, как обычно.
Сэм лежал в постели с открытыми глазами и смотрел в потолок. Субботы всегда были тяжёлые. Но воскресенья — другие. Гораздо тише и страшнее.
Воскресенье
Утро было медленным, как молитва. Сквозь занавески проникал мягкий свет, пылинки в нём кружились, будто благодатные мошки. Воскресенье всегда приходило особым — в доме было тише, даже дыхание становилось осторожнее.
Мэри уже на кухне, пахло горячем хлебом и изюмом. Сэм спустился босиком, остановился в дверях — мать стояла у плиты в высоком фартуке, что бы сберечь белое платье, которое надевала именно для воскресений. Оно было простое, с кружевами по подолу и выгоревшими швами на плечах.
— Доброе утро, малыш, — сказала она тихо. — Мы сегодня не торопимся.
Джон сидел за столом и читал Библию. Страница шуршала, как листва под сапогом. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. Он носил своё воскресное пальто и выглаженную рубашку, пахнущую крахмалом. На ногах — начищенные до блеска ботинки. Всё было аккуратно, выверено. Воскресенье требовало этого.