И в окна птицею стучится.
Как мне ни быть…
Как мне ни быть, как ни стараться,
Пытаясь сбросить опьяненье,
С больной души, что в диком танце,
Все об пол бьет мои колени.
Все застилает очи дымом,
Мечты несбыточной и дерзкой.
И жарким летом холод зимний,
Вдыхает в судорогу сердца.
И сон единый – как предтеча,
Печальным ангелом кружится,
Над головой моей беспечной,
И шепчет мне: Угомонись ты…
Угомонись, передоверься,
Моей посланнической воле.
Тебе, уж боле не согреться,
В ответ подаренной любовью.
Ну что тебя еще заботит?
Кому еще ты хочешь верить?
В какую каторгу ты гонишь,
Души истерзанной отрепья?
…Стою перед Тобою – вечным-
Покинул мир зеленоглазый.
Душа – навытяжку, как свечка,
Уже не прячет пятен грязных.
Уже не буйствует, не ропщет,
Уже не просит, не робеет.
Но лишь сомкнув худые горсти,
Любовь последнюю лелеет.
– Так что же? – отпусти и это.
И пусть летит свободной птицей.
Не забирай ее у Света,
Чтобы другим могла присниться.
И в нерешительности зябкой,
Душа ладони разомкнула,
И там – внизу – в постели жаркой,
Ты от видения очнулась.
Тебе и странно и неловко,
И не найдешь тому причины…
Ночь, словно хитрая воровка,
Уйдет с рассветом желто-синим.
И новый день опять завертит,
Веретено протяжной скуки,
Но знай – всегда тебя поддержат,
Мои невидимые руки.
«Ничего то теперь не осталось…»
Ничего то теперь не осталось,
От прошедшей веселой весны.
Моя глупая, глупая радость,
Превращается в темные сны.
Я наверное жить на умею —
Все себя раздаю по кускам.
В долговые расписки, в «Не верю» —
Превращаются годы – в туман.
У меня пара сносных рубашек,
Пара новых почти башмаков,
И одна – обнаженная – пляшет,
В теплом серце, больная Любовь.
Пусть безумна танцовщица эта,
Пусть костяшки на пальцах – в кровь!
Ей, не нужно аплодисментов.
Не игра ее танец – зов.
Ей, нельзя прерывать этот танец —
Лихорадочный, глупый, смешной. 
