Андрей Лукин – ЮнМи. Сны о чём-то лучшем. (Книга вторая) (страница 4)

— Присаживайся, ЮнМи-ян, — говорит хальмони. — Судя по всему, разговор у нас будет нелёгким.

Кто бы сомневался. Я вообще не припомню такого случая, когда бы у меня разговоры с членами этой семейки были лёгкими. Кладу папку с бумагами на стол перед собой и сажусь, сложив по-школьному руки. Я весь внимание.

Кимы дружно и с нескрываемым подозрением смотрят на папку, словно ожидая, что сейчас из неё полезут какие-нибудь жутко ядовитые скорпионы. В общем, в своих подозрениях они недалеки от истины. Информационного яда в этой папке хватит на всех.

— ЮнМи, ты уже, вероятно, знаешь, по какому поводу мы тебя сегодня пригласили, — начинает МуРан и замолкает, как бы предлагая мне продолжить.

— Понятия не имею, госпожа МуРан, — слегка лукавлю я. А что, впрямую мне никто ничего не пояснил, гадать же о том, почему им приспичило именно сейчас начинать со мной какие-то разборки, я не нанимался.

— Хм, — прокашливается МуРан. — А ДжуВон уверял меня, что всё тебе объяснил.

— Наверное, я не настолько сообразительна, чтобы понимать его тонкие намёки, — говорю, покосившись на скривившегося мажора. Он и вправду обрисовал мне причину приглашения весьма завуалированно. Ну а я-то тогда тут при чём?

— Хорошо, тогда объясню тебе я, — начинает хальмони, но её перебивает ДонВук:

— Мама, извини меня, пожалуйста, но позволь это сделать мне. Ведь это именно я был инициатором сегодняшней встречи.

Тьфу на вас ещё раз. Можно подумать, я не догадался, от кого исходит приглашение. Ладно, послушаем. Спешить мне некуда.

Называть меня госпожой он не хочет, его просто ломает, когда он произносит это слово в мой адрес, поэтому он подчёркнуто "нокает", обращаясь ко мне. "Но" — по-корейски "ты", и в моём случае звучит унижительно, на грани с прямым оскорблением. Но я не обращаю на это внимания, мне фиолетово, потому что он мне никто и я никак от него не завишу. А вот обратная зависимость присутствует, иначе он не озаботился бы этой встречей.

— Ты, — говорит ДонВук, — нам надоела.

Во как! Дружная семейка от такой некорейской прямоты слегка офигевает. Я молчу. Ха, надоела я им, видите ли. А уж как вы мне надоели, кто бы знал.

— Нам надоело, что ты вечно путаешься под ногами у моего сына. Надоело, узнавать из телепередач о твоих выходках и наглых заявлениях. Надоело после спровоцированных тобой скандалов выслушивать упрёки от родственников и партнёров по бизнесу. Если ты не уймёшься, я за себя не ручаюсь. Клянусь, я пойду на самые непопулярные меры, если мне потребуется поставить тебя на подобающее место. Лучше всего в тюрьму. Ты поняла меня?

— А что такого случилось-то? — нарочито невинно хлопаю я глазами. — По-моему, в последнее время я ничего такого не делала.

— Достаточно и тех скандалов, которые ты уже успела устроить! — едва не взрывается папаша. — И усвой наконец: нищенка моему сыну не ровня! Сколько раз тебе это повторять? Я не желаю больше видеть тебя рядом с ДжуВоном, слышишь, ты, порыт-онын-соннё (невоспитанная девчонка)! Получилось у тебя каким-то чудом выползти из канавы, вот и сиди в своём агентстве, радуйся своему успеху, пой свои дурацкие песенки и не суйся в нашу жизнь.

— Я поняла, — смиренно киваю я. — Нищенка из Гванак-гу, каким-то чудом вылезшая из канавы, никогда не сможет встать вровень с вашим блестящим сыном, родившимся с золотой ложкой во рту. Госпожа президент этот факт почему-то нагло проигнорировала… Впрочем, это неважно. Хальмони, я заранее нижайше прошу у вас прощения за мой следующий вопрос и прошу не принимать его близко к сердцу, если он покажется вам излишне дерзким. Я ни в коей мере не имею желания вас оскорбить.

Делаю паузу, смотрю на МуРан. Та, помедлив, разрешающе склоняет голову. Видимо, ей самой жутко интересно, на какую дерзость я собираюсь отважиться.

— Скажите пожалуйста, уважаемая госпожа МуРан, а вот когда вы с вашим не менее уважаемым мною мужем выбрались из канавы, — не знаю, к стыду своему, где это случилось, — вам тоже приходилось выслушивать от тех, кто успел сделать это раньше вас, такие же обидные и несправедливые слова? Куда, мол, лезете, не ваш, мол, уровень, знайте, голодранцы, своё место и помните, что никогда, слышите, никогда вы не встанете с нами в один ряд, потому что мы пришли сюда первыми, а вас здесь никто не ждал?

Тишину, воцарившуюся за столом после моих слов, можно было, наверное, резать ножом. ДжуВон схватился за голову, ХёБин почему-то смущённо косится на хальмони, ИнХэ с выпученными глазами молча открывает рот, словно вытащенная из воды рыба. ДонВук покраснел как помидор, того гляди взорвётся, и лишь хальмони МуРан сидит с застывшим лицом, печально глядя в стол.

— Мама, что она такое говорит?! — вскрикивает, отмерев, ИнХэ. — Как у неё язык поворачивается? Гнать её…

— Да я сейчас… — ДонВук с перекошенным от гнева лицом начинает вставать…

— Замолчите все! — громко хлопает МуРан по столу ладонью. — Сядь, сын, и успокойся.

— Но мама!

— Я сказала: сядь!!!

— Адж-ж-ж!

— Давно мне надо было это сказать, да всё решиться не могла. Спасибо ЮнМи, что не побоялась поднять эту тему. Вы, дорогие мои детки, забыли о том, кто вы есть, забыли, откуда и как появилось ваше сегодняшнее благосостояние. Ослеплённые богатством, которое тяжким трудом заработали для вас родители, вы почему-то решили, что можете плевать на тех, кому не повезло родиться в "приличной" по вашему мнению семье… Плюньте на нас с отцом! Моя омма родилась в такой нищете, которая ЮнМи даже не снилась. Моё детство не было сытым, да что скрывать — оно было откровенно голодным; посудой у нас служили использованные консервные банки, и это почиталось за счастье… Вы уже забыли об этом? Вычернули историю семьи из своей памяти? — МуРан поочерёдно обводит взглядом детей и внука. Те смущённо прячут взгляды. — Молчите? Сказать нечего? Вот и молчите. И чтобы я больше никогда не слышала от вас таких слов, как "нищенка из канавы". ЮнМи идёт по тому же пути, по которому прошли в своё время мы с мужем — что в этом плохого? Да, она делает это иначе, но у нас и не было её талантов. Зато у нас была такая же уверенность в своих силах и такое же упорство. Скажи, сын, ты действительно считаешь, что если наша семья достигла значительных высот, то больше никому не позволено добиваться того же самого?

— Мама, прости меня, я был неправ. Прости. Я погорячился.

Сижу, молчу. Смотрю на хальмони. Такие вот дела. Оскорбили меня, а прощения просят у мамы. Передо мной извиняться никто не собирается. Нет, я без этих извинений прекрасно проживу, но у меня ведь тоже есть пресловутое "лицо, которое нельзя терять". А сейчас в него плюнули. Походя, с полной уверенностью, что я утрусь. Ещё год назад я бы поскрипел зубами и промолчал. Но сейчас меня просто взбесил этот пренебрежительный взгляд, когда ДонВук смотрел на меня, как на что-то вообще не имеющее права хотя бы на обычное уважение.

— Хальмони, — говорю, замечая краем глаза, как услышав такое моё обращение, морщатся ДонВук и ИнХэ. — Скажите, пожалуйста, а из тех, кто вас тогда оскорблял, хоть кто-нибудь потом извинился? Ну, когда вы окончательно встали на ноги?

— Некоторые да, извинились, — жёстко усмехается МуРан. — Им пришлось.

И так это "пришлось" внушительно и зловеще прозвучало, что мне сразу представилось какая-то кровавая сцена из неснятого здесь фильма "Крёстный отец".

ХёБин смотрит на меня и чуть заметно мотает головой: не надо, не делай этого! Умная она, сразу сообразила, зачем я такой вопрос задала. Но я ведь не отступлюсь.

— Я родилась и выросла не в самом престижном районе Сеула. Это правда, — говорю, упирая взгляд в мрачное папашкино лицо. — И представьте себе, уважаемый господин ДонВук, никаких канав там лет уже тридцать не наблюдается. Хочу так же заметить, что всего лишь за прошедшие полгода я заработала уже почти полтора миллиона долларов. Сама, без помощи состоятельных родителей, в отличие от некоторых присутствующих здесь, не сочтите за грубость. Таким образом, называя меня нищенкой, вы не только намеренно оскорбили меня, но и озвучили заведомую неправду. Со всем смирением хочу поинтересоваться: нет ли у вас желания извиниться за свои, я надеюсь, случайно вырвавшиеся слова?

— Чтобы я перед какой-то…

Шлёп! Это опять МуРан пустила в ход свою ладонь. Стол аж подпрыгивает. Если так будет продолжаться, ему хана.

ИнХэ, кажется, вот-вот упадёт в обморок. А ДжуВону, похоже, нравится наблюдать за тем, как я строю его неуступчивого отца.

Где-то, наверное, с минуту ДонВук и МуРан молча смотрят друг на друга. Атмосфера постепенно накаляется.

— Прошу простить меня, ЮнМи-сии, — наконец сухо произносит ДонВук, опуская взгляд. — Я поддался эмоциям и был не прав.

— Прошу так же простить и меня, если я была чересчур резка, — произношу в ответ, кланяясь. Спина не переломится, язык не отвалится, главное, что приличия соблюдены.

— Сын, тебе не кажется, что скоро уже ЮнМи будет требовать, чтобы наша семья перестала вмешиваться в её жизнь, — усмехается МуРан. — Ладно, повздорили, помирились, пошутили, давайте спокойно продолжим разговор.

— Давайте, — соглашаюсь я, опережая открывшего было рот ДонВука. — Имеет место всё то же, уже буквально навязшее в зубах недоразумение, спровоцированное непроверенным заявлением нашего президента. Я уже говорила не раз и готова повторять вновь и вновь, что у меня никогда не было желания входить в вашу семью и я никогда не считала себя настоящей невестой ДжуВона. Извини, ДжуВон-оппа, но это так, и ты это знаешь. Поэтому я не понимаю, к чему все эти обвинения, требования и оскорбления. Вы отдельно, я отдельно. Что тут обсуждать? Или вы всё-таки подозреваете меня в каких-то коварно вынашиваемых матримониальных планах?