Андрей Лукин – ЮнМи. Сны о чём-то лучшем. (Книга вторая) (страница 26)
— Она не о том, что тюрьма — это хорошо. Она про нашу с вами горькую судьбу.
— А-а-а, — соглашается БонСу. — Тогда да, тогда сочиняй. Судьба у нас и в самом деле — горчее кимчхи.
Несколько дней спустя ЮнМи сидит на сцене с гитарой, рядом перемигивается индикаторами подключённый синтезатор.
— Первым делом я хочу поблагодарить нашего директора, госпожу НаБом, за то, что она позволила мне выступить здесь перед вами, — говорит ЮнМи, склонившись к микрофону. — И сейчас с её разрешения я спою вам свою новую песню. Я задумала её давно, но не было подходящих слов. А здесь они у меня появились. Вы послушаете и поймёте, почему это произошло. Итак, песня заключённой тюрьмы "Анян".
В зале лёгкое оживление среди слушателей, никто, кроме трёх подруг-сокамерниц, понятия не имеет, что собирается петь знаменитая Агдан. Естествено, почти все ждали, что будут именно те самые навязшие в зубах муси-пуси. А тут!.. Ну что, скажите на милость, можно спеть про опостылевшую всем девушкам тюрьму?
Звучит вступление, и ЮнМи начинает:
Господи, как же легко можно с помощью музыки и довольно простеньких слов довести до слёз непритязательную женскую аудиторию! То, что ЮнМи не единожды проделывала со своими сонбе, она теперь ещё легче делает с этими простодушными и недалёкими, но такими отзывчивыми зэчками. Она поёт, и на неё почти не мигая смотрят сотни глаз, в которых уже стремительно набухают первые слёзы. Ориентируясь на так нелюбимый им русский тюремный шансон, Юркин не стал заморачиваться с высокохудожественными образами и слова придумал такие, как будто их сочинил на тюремной шконке какой-нибудь зэк-графоман. Отсюда и "жестокие раны" и "слёзы, разрывающие грудь". Аудиторию пробивает насквозь.
Конечно, редко какая из слушательниц готова согласится с тем, что её посадили за дело. Они здесь все "невинные жертвы судебных ошибок". И при этом почти все свято верят, что в тюрьму их привёла не собственная дурь, а тот единственный неверный шаг. И вот если бы его не было, то… Спорить с ними глупо, переубеждать бесполезно, лучше просто петь.
Песня звучит всё громче, она проникает сквозь стены и взмывает над крышами тюремных блоков. И сердца начинают стучать с перебоями, и души заходится в беззвучном плаче… И БонСу, вытирая тыльной стороной кисти бегущие по щекам слёзы, вдруг думает совершенно неожиданно для себя: как хорошо, что ЮнМи посадили в тюрьму. И тут же, слегка устыдившись, поправляется: хорошо, что меня посадили вместе с ней.
Юна поёт, и такая боль, такая печаль прорывается в её набравшем неожиданную силу голосе, что мурашками покрывается даже наблюдающая за концертом через видеокамеру госпожа директор НаБом.
Зацепило и присутствующих надзирательниц. Вон одна из них украдкой вытирает слезинку, другая кусает губы, снимая всё происходящее на телефон. Ну и пусть снимает, песня написана не для заработка, а по велению души. ДжиУ сидит в обнимку с худенькой ДаЕн, глаза и у той и у другой опухшие — им здесь куковать даже больше пяти лет, вся молодость за решёткой пройдёт. Им эти строчки — словно нож по сердцу, и лишнее напоминание о неизбежном и сладкая боль от того, что можно вот так выкрикнуть, выплеснуть в песне самые сокровенные свои переживания.
Когда песня кончилась, не было ни аплодисментов, ни выкриков одобрения. А были только всхлипы, лихорадочные поиски по карманам блокнотов и ручек, и не просьбы даже — мольбы:
— Юночка, спой ещё раз! Пожа-а-алуйста! Мы слова не запомнили!
* * *
Чат того мира, в котором Агдан — заключённая
(***) — А-а-а-а! Ёксоль, что это было? Почему мне сейчас хочется куда-то пойти и сделать то, что французы когда-то сделали со своей Бастилией? Я знаю, что этого делать нельзя, но очень хочется.
(***) — А я уже выучила слова и даже подобрала на гитаре аккорды. Ничего сложного, только в последних куплетах надо брать на две ступени выше. Ну, это для тех, кто понимает.
(***) — Гимн уголовников она сочинила. Надо ей запретить писать песни. Она вообще в тюрьме или где?
(***) — Себе запрети гадости в чате писать. Всем сразу легче жить станет.