Андрей Лоскутов – Мертвые страницы. Том II (страница 11)
Вика подняла глаза – посмотреть на самую легкомысленную, самую легковерную дуру на свете. Но увидела лишь силуэт. Торопимая брезгливостью, девушка не потратила полсекунды на то, чтобы включить свет.
«Поспешишь – людей насмешишь». Вика помотала головой и, высунув руку в коридор, нащупала на стене пластину выключателя. Щелчок. Холодный свет мгновенно разлился по помещению, отражаясь в многочисленных каплях, что стекали по вычищенной до блеска раковине к сливу, покрытому налётом торфяного цвета. Резкая вспышка на миг ослепила девушку, и этого мига оказалось достаточно, чтобы в благодатную почву обиды, недоверия и отвращения заронилось семя страха. Пока глаза не приспособились к сверкающей плитке и бликам на стекле, устремлённые на зеркало полуслепые глаза заметили: Вика в ванной не одна.
Вздрогнув, Вика спешно развернулась. Однако всё, что представало её взору теперь – стена, увешанная чудом не размякшими от влаги постерами. Вполне возможно, сей мультяшный иконостас, предназначенный для стимулирования влажных фантазий, был устойчив к разного рода жидкостям и легко отчищался.
«Он ещё и анимешник!»
***
– Всё хорошо? Что-то случилось?
Ответа не последовало, но из проёма высунулось Викино лицо. Мрачное, словно та вернулась с похорон. Дима отшагнул назад – настолько странным ему показался вид девушки. А она, наоборот, направилась к нему.
Громкий всплеск.
«Кажется, это в туалете».
– Здесь есть кто-то ещё? – Вика больше не смотрела на Диму, а, нервно озираясь, пятилась в прихожую.
– Не-ет, – голос дрожал, хотя у парня точно не было домашних животных, которых он мог случайно закрыть в туалете, пока прибирался. – М-мои родители совершенно т-точно сейчас на работе, оба…
– Блеск! Так ты ещё и с родителями живёшь! – Впервые за всё время их знакомства Вика повысила на Диму тон. Они на самом деле очень мало знали друг о друге, несмотря на солидный по молодёжным меркам период общения. Что следует рассказывать, а о чём лучше умолчать, чтобы не спугнуть?
«Может, стоило рассказать ей о своих интересах? Но тогда она бы не согласилась встречаться…»
«Может, следовало уточнить свои ожидания? Хотя…»
Нечто в туалете шлёпнулось на кафель. Гостья и хозяин квартиры замерли. Их взгляды оказались прикованы к двухметровому листу фанеры, отделявшему уборную от коридора. Тоненький ручеек пахнувшей химией воды просочился из-под двери на мытую плитку.
– Там что-то… вылезло из унитаза? – Лицо девушки кривилось всё сильнее. Дима шагнул к источнику шума. Вика тем временем поравнялась с выходом из квартиры; на ощупь, не спуская глаз с Диминой спины, стряхнула с ног тапочки и поспешила облачиться в демисезонную куртку и резиновые сапоги.
Словно зачарованный мистерией, разыгравшейся в его собственном доме, Дима приблизился к туалету. Ладонь нерешительно опустилась на медную ручку. Дима, казалось, не замечал возни в прихожей. Его лицо расплылось в кривой улыбке: бессмыслица какая-то!
«Весь этот день… бред, всё как будто не по-настоящему. Не может такого быть. Наверное, это сон. Да, всего лишь сон! Ха-ха, сон… да…»
Дверная ручка задёргалась: нечто немыслимое изо всех сил пыталось выбраться из туалета. Зрачки Димы сузились, и он отпрянул, едва не влетев в стену затылком.
Раздался щелчок –
отвратительные чёрные отростки, скребущиеся о плитку, фанеру и пластик, словно волосатые ножки гигантского тарантула…
сгусток отвратительной жижи, покрывающей пол белёсыми вязкими каплями, пахнущий протухшей рыбой…
и лица. Сотни, тысячи. Миллионы крошечных гримас, выпирающих из склизкой дряни на ножках, будто торчащие из мусорной кучи головы разбитых пупсов. Они словно извивающиеся в голубином помёте бледно-жёлтые личинки. Они повсюду. У них нет глаз, чтобы видеть, и ушей, чтобы слышать, но у них есть рты, чтобы кричать.
И они закричали.
От хора писклявых голосов ёкнуло сердце. Не выдержав потрясения – а может, поскользнувшись в подступившей к ногам воде и слизи – Дима рухнул на пол. Вика решила не заострять своё внимания на мелочах и вскочила на ноги с расстёгнутым сапогом.
– Ну всё, я сваливаю! – Куртка успела собрать с пола несколько пропущенных во время уборки пылинок прежде, чем оказаться на Викиных плечах.
«Давно пора».
– П-па-подожди! – Дима перевернулся на живот и пополз к выходу вслед за выскочившей на лестничную клетку Викой. – Это всё не настоящее! Я н-не…
– Не пиши мне больше!
Смех полудюжины звонких голосов пронзил воздух. Вика обернулась. Дима лежал на полу, протягивая к девушке руку, словно та была его соломинкой, его последней надеждой вырваться из зыбучих песков, болота, безопасного внешне, но смертоносного и ненасытного на деле. Но девушка не смотрела на парня, она смотрела
Эти лица не принадлежат миру, в котором живёт Вика; эти женщины не похожи на настоящих, чёрно-белых, висящих на стене почёта: на Галу, Цветаеву, Ахматову, Бронте. Они явились из вымышленных, ярких и сочных миров. Миров-галлюцинаций, подменяющих собой реальность как слабое утешение для ничтожеств, слабых духом.
И вот, фантомы чужого воображения, олицетворявшие собой потерянное время и наивные мечты, стояли над беспомощно распластавшимся человеком – живым, настоящим – дерзко и самодовольно наблюдая за тем, как другой человек – такой же живой и настоящий – несётся по лестнице, не глядя под ноги от страха, ежесекундно рискуя споткнуться и сломать шею.
– Ви-ика-а-а!!! – Крик обжёг Диме горло. Не взрыв, но всполох искр в замкнутом пространстве. Этого оказалось мало, чтобы встать, но достаточно, чтобы продолжать ползти под аккомпанементы собственного дыхания. И под многочисленные тихие шаги, едва отличимые от тиканья механических часов. Эти шаги вызывали дрожь, от них хотелось сбежать, скрыться, спрятаться. Забиться в какой-нибудь угол и закрыть уши ладонями.
«На улицу! На улицу!»
Дима полз на локтях к лестничной клетке, но за несколько секунд не приблизился к ней ни на метр. Словно в кошмарном сне, граница, отделявшая его квартиру от внешнего мира, оказывалась всё дальше и дальше.
Или это он полз назад?
Маленькие ножки больше не стучали позади. Теперь они упирались в спину, а на футболку капали белёсо-жёлтые капли, с каждой секундой – всё выше и выше…
Топот на лестнице смолк. Вика уже должна была преодолеть несколько этажей вниз, когда что-то заставило её остановиться. Пауза. Дима услышал вздох то ли ужаса, то ли удивления, вырвавшийся из девичьей груди. А затем…
Вика закричала. Её крик отдалялся, спускался, сменяясь всхлипами и глухими ударами. Глухими ударами, перемежавшимися со звонким стуком затылка о ступеньки.
– Нет!
Отчаянный удар кулаком об пол прозвучал молотком судьи, только что огласившего приговор. Понадобилось несколько секунд, чтобы его эхо растворилось в шумах, пронизывающих воздух. Тишина не бывает абсолютной. Абсолютная тишина – это смерть.
А Вика… Вика больше не услышит раздражавших её опенингов.
***
Вернувшись в свою комнату, Дима обессиленно рухнул на кровать и опустил голову на колени. Хотелось плакать, и не было причин сдерживаться. Тело дрожало, пока слёзы текли по щекам. В голове шумело, а кожа на макушке зудела, словно предупреждая: стоит приподнять голову, как она во что-то упрётся.
Вокруг шелестела бумага – наверное, постеры кружил сквозняк из-за незакрытой входной двери. В зале заиграл опенинг сериала. Дима не знал наверняка, но почему-то был уверен: сейчас он поднимет взгляд, и весь цвет лучших миров: Акаме, Мираджейн, Рори Меркьюри, Ноль Два и многие, многие другие – вновь улыбнётся ему со стен.
Когда Дима поднял голову, он
Шевеление
1
Чем ближе зима, тем меньше остаётся света. На дворе октябрь, а уже в пять часов дня темно как ночью. Кажется, сама природа вместе с серостью ландшафта угнетает человека. Апатия становится основным состоянием. Впрочем, не единственным. Некоторые вещи не привязаны ко времени года.
Рабочий день закончился, и на строительной площадке развернулось выступление одного из рабочих – он читал стихи. Половина строителей разошлась по домам, не обратив внимания на декламацию, остальные слушали без особого энтузиазма, но проходившая мимо площадки беременная женщина подошла к краю толпы и стала слушать.
Что-то про цветы, любовь, родителей, детей; что-то казалось знакомым – некоторые произведения и авторы годами вбиваются в голову школьной программой. Чтец декламировал с чувством, но об обратной связи – как и о «безмолвном восхищении» – говорить не приходилось, что явно удручало и отбивало желание стараться.
Минутка поэзии подходила к концу, однако, заметив нового заинтересованного слушателя, чтец решил закончить красиво и выдать что-нибудь необычное. Меньше пафоса, больше смысла.