Андрей Левицкий – Рождение Зоны (страница 54)

Может быть, его не узнают, по крайней мере, появление народного героя ничего не меняет.

Трое оставшихся военных понимают, что численное преимущество на нашей стороне, но сдаваться не собираются. Хорошо бы не успели сообщить о происходящем. Пригоршня прячется за шаттлом и стреляет из укрытия.

– Одного оставьте! – командует Картограф.

Укрыться военным негде, но они отчаянно огрызаются…

Потом упал Сизый. Я надеялся, что манипулятор просто ранен… но из-под него на железном полу расползалась темная лужа крови.

– Сдавайтесь! – крикнул Картограф. – Тогда оставим в живых!

Противник не ответил. Май не обнаруживал себя, укрывшись в шаттле, но теперь выстрелил два раза в того военного, что стоял левее – и горожан осталось двое. Они отступили к двери. Один стрелял в нашу сторону, заставляя залечь, второй возился с замком, набирал код.

– Сдавайтесь! – повторил Картограф.

Нас с ними разделяло метров десять.

Пригоршня, внезапно покинув укрытие, кинулся к военным: прыжок, кувырок, перекат, выстрел над головами – в двери образовалась дыра. Один из «синих» выстрелил, но Никита ушел с линии огня. Второй раз нажать на спусковой крючок гвардеец не успел: я жахнул ему в ногу.

Оставшееся расстояние Пригоршня преодолел в несколько прыжков, ухватил за ствол ружье врага, который возился с дверью, дернул вверх и восходящим ударом ноги пробил военного в пах. Тот замычал, выпустил винтовку и сложился пополам. Вооруженный человек часто забывает, что у него есть ноги, и не пользуется ими. Попробуй отобрать пушку – будет держать, и делай с ним, что хочешь. Например, по яйцам бей – никто этого не ожидает. Раненого Никита, бросив оружие, схватил за плечо и рванул на себя, одновременно ударив коленом в живот. Удар пришелся в «солнышко», и противник обмяк.

– Все, – сообщил напарник с деланой небрежностью. – Делов-то.

Он казался довольным и спокойным, будто не было смертоносного ошейника. Я кинулся к Сизому – около него уже стояли, опустив головы, Длинный, Рыжий, и суетилась Искра, пытаясь делать непрямой массаж сердца. При каждом нажатии на грудную клетку изо рта Сизого вытекала струйка крови. Его открытые глаза смотрели в пустоту.

Я на миг расслабился, и меня накрыло волной скорби – телепаты оплакивали смерть товарища. Ощущение было, будто отрезали кусок души, и разверзшаяся черная дыра поглощает мир.

Пригоршня возился с пленными, срывал с них защитные артефакты.

Чтобы не думать о гибели Сизого, я решил заняться делом и тоже обыскать пленных. Под куртками на шнурках я обнаружил незнакомые арты – кристаллы, похожие на аметист.

– Что это, не знаешь? – спросил я у Картографа.

– Знаю, – он помрачнел. – Мы называли его «преданность». Есть маленькие, дочерние. И есть один сильный, у хозяина. Те, кто носят маленькие, всецело преданы хозяину, и подумать не смеют о том, чтобы снять артефакт. Кажется, я знаю, кто их подчинил.

– Канцлер.

– Больше некому. Ну что же, это упрощает дело. Легче будет его убить. «Преданности» не так много, семь человек мы положили, не думаю, что с Канцлером осталось больше пятерых. А с пятерыми мы справимся.

Искра перетянула шарфом ногу раненого гвардейца (заряд прошел вскользь и не повредил кость). Его уже взяли под контроль телепаты, и он не сопротивлялся, лишь молча страдал.

– Заприте его в шаттле, – распорядился я.

Пока Май и Пригоршня выполняли приказ, телепаты поставили второго подконтрольного на ноги. Узколицый молодой мужчина пялился на них, и в глазах его плескалось отчаянье, по щекам катились слезы – телепаты транслировали ему свою боль.

– Прекратите, – велел я, поморщившись, и они послушались.

Повинуясь их воле, пленный ввел код, и дверь поехала вверх, открывая проход в узкую кишку коридора со встроенными в потолок люминесцентными лампами.

Сведения, извлеченные из сознания гвардейца, телепаты передали мне, а я поделился с остальными:

– Сейчас мы идем в личный кабинет Канцлера. Охрана – четыре человека. Где пульт, отключающий взрывчатку, пленный не знает.

– Какова вероятность того, что кто-то нам встретится? – спросил Картограф.

– Небольшая. Нас не ждут, и это дает преимущества. Мы пойдем ходами, недоступными простым смертным: Канцлер не очень доверяет подданным.

Гвардеец с винтовкой наготове двинулся вперед, за ним шагал Картограф, следом – мы с Пригоршней, Май, Искра. Телепаты замыкали.

Им не были чужды человеческие эмоции, и они желали Канцлеру мучительной смерти, а я успокаивал их, что еще не время, он больше пригодится нам живым.

– Вряд ли Канцлер все время носит пульт от ошейника при себе, – вполголоса рассуждал я. – Потому следует напасть внезапно, желательно взять его живым, разоружить, снять с него артефакт, а потом с помощью телепатов он сделает все за нас. Например, провозгласит Картографа своим преемником и публично покается во всех преступлениях. Тогда не будет восстания, и удастся сохранить сотни жизней.

Все меня мысленно поддержали, кроме Картографа: он возмутился, что у руля не встанет никогда, потому что терпеть не может власть с вытекающей ответственностью. Подумав, он все-таки согласился помочь с единственным условием, что со временем передаст должность достойнейшему.

Шли минут пять. Потом поднимались на прозрачном лифте. За стеклом был такой же небоскреб, только не черный, а стальной, напоминающий гигантский меч. Мелькали лифты с человеческими силуэтами – детали ускользали из-за бушующей пурги и потеков тающего снега. Внизу, на площади, работали снегоуборочные машины.

Наконец лифт прибыл в стеклянный купол, где было прохладно. Оттуда спустились по лестнице, свернули в коридор-кишку.

Пленный остановился напротив одной из стальных дверей с панелью в форме руки – мы прибыли на место. Я прижался к стене с одной стороны, Пригоршня – с другой, остальные тоже столпились у стены, чтоб не отсвечивать.

Телепаты заставили подопытного приложить руку к панели, она вспыхнула, гвардеец шагнул вперед – умный прибор просканировал его сетчатку, и из динамика донесся недовольный голос Канцлера:

– Доложи причину своего визита.

Вот так, значит. Никто не собирается впускать простого гвардейца! Я передал телепатам команду, они вложили ее в разум подконтрольного, и он заговорил:

– Нашим отрядом задержан диверсант, проникший на шаттл. Устройство связи повреждено, и мы не смогли доложить сразу. Диверсант утверждает, что у него генератор.

Замигал красный огонек, и дверь поползла вверх. Подконтрольный шагнул в кабинет, и она начала опускаться, но Картограф жахнул из винтовки по механизму – дверь заклинило.

Прежде, чем подконтрольного гвардейца расстреляли, я успел разглядеть просторный кабинет: массивный стол черного дерева, несколько кресел. Двое охранников стояло по углам комнаты позади стола, другие, видимо, жались по обе стороны двери.

Пригоршня выглянул и снял охранника, что пытался перебежать из угла комнаты напротив двери – гвардеец растянулся на полу. Осталось трое плюс Канцлер. Отсюда мы не видели, где они: просматривался лишь участок стены, угол, половина стола и нижняя часть тела мертвого гвардейца.

– Аймир, сдавайся. Я вернулся, и на этот раз нас больше. Генератор у меня. К чему лишние жертвы?

Картограф решил пока нас не «светить» – пусть Канцлер думает, что с ним сводит счеты старый враг. Тогда есть шанс, что он не использует жизнь Пригоршни как козырь.

– Народ уже знает, что я вернулся. Как раз сейчас людям рассказывают, что ты хочешь их погубить в угоду тщеславию. Тебя ждут неприятные сюрпризы, давай не делать глупостей. Если сдашься, обещаю, что тебя пощадят.

В ответ – молчание. Враги пока не стреляли, но и мы не спешили. Пригоршня кивнул на дверной проем, и в его голове промелькнул простой и смелый, как сам напарник, план штурма. Очень быстро обдумав его, я махнул рукой – мол, пошел!

Никита тут же кувыркнулся через голову, но не вперед, а по диагонали, уходя с линии огня, выстрелил во второго охранника у двери и прыгнул в сторону: в полу, где он только что был, появилась дымящаяся дыра.

Шагнув через порог, я снял охранника слева, прицелился в того, что в углу, но он залег. Тогда я бросился к стене, поводя стволом перед собой, и тут меня толкнуло в плечо, швырнуло на стену – перед глазами заплясали круги, и я понял, откуда стреляли: из-за стола, где спрятался Канцлер. Уцелевший охранник забился в угол комнаты между шкафом и стеной и оттуда пытался прицелиться в меня, я выстрелил, но раненая рука слушалась плохо, и заряд разворотил стену.

– Прикрой! – взревел Пригоршня, прыгнул через стол.

Секундное промедление, и он вытащил Канцлера, приставив нож к его горлу, развернул его к охраннику:

– Брось оружие!

Гвардеец послушался, положил на пол винтовку, толкнул ко мне.

В пальцах Канцлер сжимал металлическую пластину и хрипел, придушенный:

– Отпусти меня или мы взлетим на воздух.

– Что ж, полетаем, – проговорил Пригоршня и локтевым сгибом сдавил шею Канцлера сильнее: – Страшно, да? Привык за чужие спины прятаться, а смерть-то вот она! Ну, сделай большой бух! Мне не страшно.

Никита лгал и хорохорился, а на самом деле сердце его заходилось в бешеном ритме, а ладони потели: он любил жизнь. Улучив момент, он ударил Канцлера по руке – пластина со звоном заскользила по полу, остановилась у моих ног.