Андрей Лазарчук – Все, способные держать оружие… Штурмфогель (страница 9)
– Дальше куда? – откинув голову и как бы принюхиваясь, спросил Командор.
– До станции подземки.
– И?..
– Спустишься вниз, сядешь в поезд, доедешь до Кузнецкого, там пересядешь – и до конечной. Дальше – автобус сто двадцать девятый.
– То есть ты меня выгоняешь?
– Проследишь, чтобы живцов взяли гладко. И второе: надо найти два «мерседеса», за ночь перекрасить под полицейские, оборудовать соответственно. И поставить… – Я задумался.
– Можно оставить в том же боксе.
– Он что, такой большой?
– Семь на одиннадцать.
– Нормально. Хорошо, пусть там и стоят.
– Взять в прокате?
– Лучше просто угнать.
– Знаешь, у дорожной полиции есть еще «хейнкели-Ф». Я тут приметил один – в спортклубе. Может, его?
– Тесноват, пожалуй.
– Зато скорость.
– Тебе видней. Бери.
– Угм…
Мы въехали в туннель под проспектом Геринга. Не только при пулеметных гнездах на въезде, но и в самом туннеле стояли часовые. В плоских мембранных противогазах они походили на инопланетных завоевателей.
– На этой станции? – кивнул Командор на вход подземки.
– Зачем? – удивился я. – На Пречистенских – там без пересадки.
– Тьфу ты черт, – сказал Командор и действительно сплюнул в окно. – Топографический идиотизм: не могу запомнить схему подземки. Все помню, а это не могу.
– Ты еще в Мюнхене не был…
Все пустое пространство, от Пречистенских ворот и до набережной, было полно людей. К нам они стояли спиной, и нельзя было прочесть, что написано на их транспарантах. Во всю ширину Пречистенки тоже стояли люди и спокойно ждали, когда полиция перекроет движение и пропустит их. Мы на черепашьей скорости проползли мимо. Справа, возле самого тротуара, окруженный молодыми, как-то очень одинаково подстриженными ребятами, стоял старик в черном костюме; на левом борте его пиджака сверкала медаль «Золотая Звезда». Командор свернул на Остоженку, втиснулся между стоящими машинами и уступил мне место за рулем.
– Пойду послушаю, что говорят, – сказал он.
– Давай.
– Успехов.
– Будем надеяться.
– Пока.
Он сделал шагов пять и пропал из виду. Это особый талант: уметь затеряться мгновенно и даже не в толпе – просто среди прохожих на тротуаре. Ну а здесь… Море голов замедленно, осторожно растекалось по площади, и белая тонкая часовня, поставленная здесь в память о поруганных святынях, поднималась из моря одиноким утесом. Я долго смотрел на все это – до ломоты в переносице. Потом вырулил на полосу и поехал прямо. Было светло, сухо, чисто, но почему-то хотелось включить то ли дворники, то ли фары.
Год 2002
Михаил
На выходе меня перехватил Петька Млечный. Он был весь как не слишком дружеский шарж на примерного студента: косо сидящие круглые очки, торчащие уши, галстук на боку, противокислотные нарукавники (хотя занимался Петр Валерьевич отнюдь не химией, а историей). В свое время я для него добывал посредством раухера в закрытых библиотеках необходимые материалы.
– Миш, можно тебя? – робко.
Зойка на такое обычно отвечает: «Можно, только не здесь». Я посмотрел вдаль. «Опель» стоял пока еще пустой.
– Whot’s that so black agin the sun? – на всякий случай поинтересовался я.
Он вздохнул. К языкам он не имел ни малейшей способности. В отличие от меня, он и родился в Константинополе (то есть, наверное, в Стамбуле?), но ни турецкого, ни немецкого, ни греческого не знал абсолютно. И русским он овладевал с трудом, как бы в нем сомневаясь. Когда родители разобрались, что мальчика надо не учить, а лечить, было уже поздно. Пароход ушел. Я не понимаю, как же так: вот рука, а называется по-разному, жаловался он. Не должно так быть… При всем при том память у него была феноменальная.
– Миш, тут такое дело… помнишь, мы как-то о всяких случайностях в истории рассуждали? Давно еще.
– Кажется, помню, – пожал я плечами. – А что?
– Ты мне еще программу составлял… ну, для поисков…
– Это помню.
– Вот посмотри… я тут обработал кое-что… – Он подал мне кассету для раухера. – Может быть… ну… интересно покажется…
Я взял. Покрутил в пальцах.
– Видишь ли, друг мой… Я сейчас не дома живу. Смотреть не на чем.
– Почему не дома? – в ужасе прошептал Петька.
– Да ничего особенного. Опять с маман поругался. Переселился на лодку. Но раухера там нет. Обычная история. Сапожник без сапог.
– А хочешь, я тебе свой дам? – с готовностью предложил Петька. – Альбом. На всю неделю. Хочешь?
– Тебе так надо, чтобы я это прочитал?
Петька кивнул.
– И если что-то непонятно будет – звони.
Из внутреннего кармана пиджачка он вытащил альбом: мощный, дорогой, фирмы «Идеал». В чехле тисненой кожи.
– Дня три тебе хватит?
– А там много?
– Нет, совсем нет. Двенадцать таблиц.
– Ладно, давай… – Я сгреб раухер, кассету, сунул их в сумку… но уйти не успел.
– Хорошо, что я тебя увидел, Михаил, – строго сказал, подходя, Стас Тхоржевский. – И тебя, Петр. Сегодня в девять собрание общества, и вас обоих я прошу быть обязательно.
Стас тоже являет собой шарж – на выпускника курсов «Юный вождь». То есть если бы курсы такие, конечно, были. Он высок, широкоплеч, белокур, у него открытое честное лицо, которое ничуть не меняется, когда он откровенно врет. Костюмы он носит с явным милитарным акцентом. Вокруг него постоянно крутятся пять-шесть ребят помельче. На моей памяти он был скаутским орлом и капитаном сборной по гребле. Теперь он председатель монархического общества.
– В девять у меня уже назначено, – сказал я.
– Ты уже пропустил одно собрание, Михаил, и тебе следовало бы…
– Стас… – сказал я. – К идеям монархизма я индифферентен. Я принимаю его только с эстетической точки зрения. Принимаю, не более. Так что на всех этих собраниях мне делать будто бы нечего…
Он хитро ухмыльнулся, и это на полсекунды вернуло его официальному лицу нормальное человеческое выражение.
– Сегодня нашим гостем будет сам наследник, – сказал Стас. – Он приехал.
– О-о?
Ну что тут еще скажешь? Любопытство – оно, конечно, порок… хотя и не преследуется по закону… если не переходит разумные пределы…
– Ладно, – сказал я. – Убедил. Возможно, я буду не один.
– Но не толпой, – очень серьезно предупредил Стас. – Зал не слишком велик.