Андрей Ланиус – Люди Эдема (страница 1)
Андрей Ланиус
Люди Эдема
Везение невезучего
Прораб Виктор Кононов частенько шутил , что если бы проводился конкурс на самого невезучего человека ,заимел бы он чертову уйму призов. И проводил «доказательства».
Ему не везло с пеленок: он и родился-то весом в восемьсот грамм. В розовом детстве дважды тонул, а как-то раз, играя со спичками, едва не сгорел. В деревне , где маленький Кононов гостил каждое лето у своей бабушки по отцовской линии, его до странности часто кусала собака, бодали коровы и лягали лошади.
Со школой Кононов связывали еще менее приятные воспоминания. Стоило ему не выучить урока, как его тут же вызывали к доске. Иногда мальчики удирали с уроков в кино. Когда мальчишек уличали в содеянном , большинство находило убедительные отговорки. Кононова же отсылали домой за родителями.
В пионерлагере , где Кононов был всего лишь один раз в жизни , он умудрился провалиться в яму , где просидел четыре часа , пока его , сбившись с ног , искали по всей округе.
Когда он , нарядный , шел на выпускной вечер , то под мостом железной дороги его окатило помоями с проходящего скорого.
Кононов до сих пор поеживается , вспоминая , как в студенческие годы, решив подработать , подрядился помочь некоему новоселу. Новосел, однако ,оказался жуликом чистой воды , вознамерившимся чужими руками вынести вещи из чужой же квартиры. И прежде, чем выяснилась полная непричастность Кононова к истинным целям «переселения» , пришлось ему получить хорошую трепку от соседей пострадавшего и вдобавок скоротать ночь в отделение милиции , не говоря уже о рухнувшей надежде на заработок и хороший ужин.
Если он выстаивал долгую очередь , последний – будь то билет на поезд , то ли килограмм колбасы – покупал стоявший перед ним, а стоило ему отправиться куда-либо самолетом, как на двое-трое суток устанавливалась нелетная погода.
О лотерейных билетах , спортлото или «спринте» он и слышать не хотел. И многое еще мог бы поведать Кононов о своей совершенно необычной планиде.
За двадцать лет , с 1964 года, работы в тресте по строительству высоковольтных линий Кононов дорос лишь до прораба то есть поднялся только на одну ступеньку той лестницы ,по которой многие его бывшие однокурсники прошагали уже несколько пролетов. Ничем , кроме невезения, этого не объяснишь, ибо в тресте Кононов был на хорошем счету, имел репутацию исполнительного и надежного инженера. Видимо , именно два последних качества – исполнительность и надежность – сыграла с ним злую шутку, так как Кононову частенько поручали устранять пресловутые недоделки, а то и брак на готовых объектах, то есть исправлять чужие грехи, что требовало немалых усилий и даже виртуозности, но не приносили ни славы, ни премиальных.
Двадцать лет жизни отдал Кононов родному тресту. Работал в степи и горах, пустыне и тайге, жил в вагончиках, землянках и палатках.
И все же коварные проделки фортуны ничуть не лишили его жизнерадостности. Он даже гордился этим своим «особым даром», отличавшим его от прочих смертных. Рассказывая, он смотрел на собеседника добродушными карими глазами, то и дело массируя узкими пальцами свой костлявый подбородок , и так заразительно смеялся, словно речь шла не о нем, самом, а об анекдотичном персонаже. Постоянное общение с сотнями разных людей сделало Кононова сверхкоммуникабельным. Он всем говорил «ты», с легкостью заводил разговор в автобусах, очередях, на улице- правда , только с мужчинами или же с добродетельными пожилыми леди: молодых женщин Кононов боялся как огня. На то была одна пикантная причина.
Был он удивительно откровенен: если человек ему нравился, то уже через пять минут после знакомства то знал самые поразительные подробности из жизни Кононова. А уж рассказывать Виктор умел- слушатели иногда животики надрывали.
В последние месяцы Кононов «сидел» с бригадой монтажников на Устюрте-вели трассу к будущему совхозу, который намечалось заложить возле железной дороги, все еще пустынной.
Обитали в вагончиках на глухом разъезде, где ничего, кроме небольшого домика, в котором с женой, коровой, овцами и курами жил путевой обходчик- «начальник станции», как себя он величал.
На западных путях стояла цистерна с водой, которая заменялась раз в месяц. Раз в неделю со стороны Кунграда локомотив прикатывал вагон-магазин с консервами, хлебом, солью и сигаретами.
По вечерам монтажники тосковали. Устроившись на ящиках с метизами, они смотрели на горячие южные звезды, стараясь подставить лица порывам слабого ветра.
– Вот земля ,а? Камень да песок! Неужели здесь будет что-нибудь расти?
– А как же! – отвечал Кононов – Вот подведем линию, поставят насосы, скважины пробурят. Здесь же внизу целое море. Сады зацветут.
– Пока те сады зацветут, мы сами испечемся, как груши. Или змеюки покусают.
–Это ты брось, – сердился прораб.– На Устюрте змей нет.
– Верно… Даже змеи здесь не выдерживают…
– Ничего…Скоро и здесь все будет по другому.
Как-то раз неподалеку прошествовал кочевник в серых, развевающихся одеждах. На поводе он вел старого верблюда, навьюченного пропыленным скарбом. На верблюде сидела женщина , закутанная во все черное.
Для 1984 года это было уже в диковинку. Монтажники долго смотрели вслед, затем принялись обмениваться мнениями.
– Вишь ты, а я думал , таких давно уже нет.
– Наверное , это последний кочевник. Ему лет двести-видели? Отвыкнуть не может.
– В магазин , за портвейном что ли, направился?
– Интересно, что они пьют?
– И ведь не заблудится…
– Ничего, ребята, еще и этот старик поживет по человечески…
Был обычный рабочий день. В самый разгар дневной жары к лагерю подрулил на синем самосвале шофер Слава Лешковский, возивший из Кунграда арматуру и изолятор. В отличие от других водителей, предпочитавших пересекать плато по вечернему холодку, ночевать в лагере, а в обратный путь отправляться ранним утром, Слава делал свою ходку в самый неистовый зной и все с единственной целью-оказаться к вечеру дома. Была у него веская причина – месяц назад ан Лешковский женился.
Это был ладный парень, безгранично уверенный в себе, умевший и в мелочах настоять на своем. С его веселого лица, казалось , никогда не сходила широкая улыбка, голос же был тонкий, чуть повизгивающий. Зимой и летом Слава щеголял в берете, оставшемся от службы в десантниках.
Особенно охотно Слава возил разные железки, которые в секунду, можно было вывалить из кузова и тут же отправляться в обратный путь. Но сегодня в самосвале был нежный груз – фарфоровые изоляторы. Чуя, что разгрузка оного груза может надолго затянуться, Слава пустился на маленькие хитрости. Машина еще не успела остановиться, а он, высунувшись из окна, уже кричал Кононову:
– Лексеич! Давай скорее людей на разгрузку! И сам собирайся. Мухой! Тебя Третьяков срочно на базу требует.
– Чего еще стряслось? – кисло спросил Кононов., не любивший неожиданностей, которые , как он отлично усвоил, всякий раз оборачивались очередным сюрпризом.
– Не знаю. Сказано – срочно привезти тебя и все!
( Третьяков говорил Славе: «Передай Кононову, чтобы приехал при первой возможности. Будем принимать новую трассу». Слава рассудил, что большой беды не случится, если он привезет Кононова сегодня.)
– Ну и глупо! – вспылил прораб. – Куда на ночь – то ехать? Заплутаем…
– С кем другим, может, и заплутаешь, – рассмеялся Слава. – на моей ласточке домчим, как по расписанию. Не впервой…
Когда, наконец, выехали из лагеря, солнце стояло еще сравнительно высок. Слава держал машину в исправности, бензину было полбака, а ходу до Кунграда – чуть больше трех часов.
За спиной оставалась кромка невысоких, покрытых солью взгорий. Впереди лежало плато – необъятная всхолмленная равнина, покрытая той же солью, пылью и жухлой травой. Поверхность местами была плотной и твердой, как гранит, местами – растрескавшейся, будто ее поджаривали изнутри. Повсюду виднелись островки пухляка – почти полуметрового слоя мельчайшей пыли, в которой любая машина вязла, как в болоте.
Шофера неизменно объезжали эти коварные места, но стоило проехать по новой колее несколько раз, как пухляк, распространяется подобно раковой опухоли, появлялся и здесь. Пэтому к Кунграду вела целая полоса тянущихся параллельно, переплетающихся и вливающихся одна в другую «автострад», по которым, не удалось бы далеко уехать. В некоторых местах этот «караванный путь» под разными углами пересекали такие же степные «шоссе» – следы тягачей, возивших несколько лет назад трубы для газопроводов.
Местность выглядела однообразной, любой участок – точной копией десятков других, и человек, оказавшийся здесь впервые, схватился бы за голову, пытаясь определить стороны света. Тем не менее , в этом кажущемся однообразии опытный шоферский взгляд примечал с полдюжины ориентиров, помогающих безошибочно приблизиться к краю Устюрта: старую, насквозь проржавевшую кабину от «зилка», длинный шест с выцветшей тряпкой на макушке, тригопункт на высоком холме…
Слава безмятежно гнал вперед. Берет лихо заломлен, расстегнутые пуговицы рубахи обнажают широкую костистую грудь, под кожей играют сухие твердые мышцы.
– Пойми, Ляксеич, – втолковывал он Кононову, – никак я не могу заночевать в лагере. Маринка всю ночь не уснет. А зачем ей нервы портить – они ей еще пригодятся.