Андрей Лакро – Шахтуны (страница 1)
Андрей ЛакрО
Шахтуны
Вырывают рудокопный колодезь в местах, забытых ногою, спускаются вглубь, висят и зыблются вдали от людей
Отцовская Лада подскочила на очередной колдобине так, что зубы отбили дробь. Павел ругнулся вслух, но тут же замолк, встретившись взглядом с троицей. Иконы слабо поблёскивали на пыльной панели. Иисус по центру без того глядел с осуждением, теперь словно бы нахмурился ещё больше.
Павел не был набожным, но выбросить иконы рука не поднялась. Всё-таки память об отце. Иногда казалось, что только благодаря божьей помощи это старое ведро с колёсами до сих пор на ходу. Так себе наследство, да лучше, чем ничего. Хотя он подозревал, что батя сам не особо веровал. Просто делал, как заведено, по инерции.
То ли дело мать, она в вере крепко застряла. Перед отъездом сунула в сыновью ладонь нательную иконку – образ апостола Павла на потемневшем шнурке. Для защиты в дороге, как она сказала. Глупость, конечно. В здешней глуши из угроз разве что скука смертная.
Позади осталась неказистая стела-указатель. С щербатого гранита, словно насмешка, глядела вслед Павлу блеклая надпись «Прогресс». За нею ржавели рельсы, по которым когда-то в город отправлялись гружённые углём составы. Дальше – безрадостный пейзаж, с двух сторон обрамлённый рамкой из пологих сопок.
Казалось, что никакого посёлка тут нет вовсе, настолько редко попадались ветхие постройки. Из-за поворота выплыло здание с колоннами и арочными окнами. Когда-то торжественное, теперь – облезлое, с осыпавшейся лепниной и рухнувшей крышей. Наверное, местный Дом культуры. Следом показалась одноэтажная постройка в форме буквы «П». На стене каким-то чудом ещё держалась мозаика: группа шахтёров гордо вышагивала в сиянии алой звезды. Над входом скромно темнели строгие буквы: «Музей шахтёрской славы».
Наконец по бокам от дороги замелькали щербатые фасады двухэтажек. Чахнущие деревца во дворах тянули ветви-руки к небу цвета ядовитого дыма. «Прогресс» встречал Павла негостеприимно, как чужака, не чуя в нём здешние корни. Больше всего тяготила гнетущая тишина, даже собаки не лаяли. Редкие хмурые жители – признак того, что посёлок ещё не вымер.
В последний раз Павел был здесь в далёком детстве. Далёком настолько, что почти ничего не помнил. Он припарковался у одного из домов. Здание ничем не выделялось среди прочих, кроме разве что узора трещин и странного граффити. Он вышел из машины и пригляделся к знаку, намалёванному на стене буроватой краской. Большой треугольник углом вниз, сверху ещё один поменьше. В центре схематичный глаз, вместо зрачка острые углы, будто клыкастая пасть.
Пошарив взглядом, Павел заметил номер на проржавевшей табличке. Последняя цифра едва читалась, но если предположить, что там двойка, то это был тот самый дом. Сверившись с записанным адресом, он зашагал к подъезду.
Стоило потянуться к ручке, как дверь резко распахнулась. Из тёмного проёма навстречу стремительно шагнул человек. Павел не успел отскочить, они столкнулись. Тёмные очки слетели с бледного лица, в чужака впился взгляд тусклых бельм.
Эти глаза смотрели и не видели.
Пару секунд Павел ошарашенно пялился в них. Затем опомнился и бросился подбирать аксессуар, бормоча извинения. Он бегло проверил стёкла – те чудом уцелели при ударе о бетон. Торопливо втиснул очки в тощую ладонь, покрытую желтоватой морщинистой кожей.
– Извините, – в который раз прошептал он.
Старик молча нацепил очки на крупный нос и тенью скользнул мимо. Павел проводил его взглядом и нырнул в подъезд.
Внутри истошно воняло тленом и кошачьей мочой. На облупившихся стенах изредка попадались непристойные рисунки, под ногами хрустели стекло и нанесённый с улицы песок. Он спешно поднялся на нужный этаж и постучал в облезлую дверь.
В тишине подъезда стук звучал звонко, раскатисто, но никто не отозвался. Павел занёс кулак, чтобы попробовать ещё раз, как вдруг его слух уловил слабый шорох. Звук шёл с лестницы этажом выше. Повернувшись, он заметил согбенную фигуру, кравшуюся вдоль стены.
– Простите, вы не знаете, где сейчас Виктор Сергеевич?
Всклокоченная неопрятная старушка замерла, поглядывая на него с недоверием.
– Витька-то? – просипела она неприятным, булькающим голосом. – А кто спрашивает?
– Я его племянник, Павел, – отозвался он, протягивая руку для приветствия. – Дядя давно не отвечает на звонки. Вот я и решил проверить, всё ли с ним в порядке.
Старушка неестественно дёрнулась, вжала голову в плечи и попятилась.
– Шахтуны яво побрали, ха-тьфу, – буркнула она, сделав расплывчатый жест тощей ладонью.
– Что, простите?
Павел хотел расспросить, что соседка имела в виду, но она с неожиданной прытью юркнула в свою квартиру. Раздались щелчки множества засовов. Пришлось вернуться на этаж.
Он постучал ещё пару раз, прислушиваясь к тишине за дверью. Особо ни на что не рассчитывая, нажал на дверную ручку – на удивление та поддалась. В сердце тревожно кольнуло. Павел мысленно приготовился увидеть последствия грабежа со взломом.
В дядькиной квартире пахло не лучше, чем снаружи. Затхлостью, пылью и чем-то ещё, терпким и одновременно сладковатым. Павел сделал пару робких шагов – под ногами хрустнуло. Опустив взгляд на линялый палас, он обнаружил там тёмные очки. Одно из стёкол выпало, подошва его башмака превратила линзу в крошево. Павел решил не снимать обувь, мало ли какие ещё сюрпризы ждали его в квартире.
Он прошёл в комнату. Стоило щёлкнуть выключателем, как в угол метнулись крошечные тени. Должно быть, тараканы. Брезгливо морщась, Павел обошёл квартиру, осмотрел убогий интерьер. На работу воров было не похоже, но уютом тоже не пахло. Стул опрокинут, на столе посуда с плесневелыми остатками того, что когда-то было едой. Рядом с щербатой тарелкой нашёлся ежедневник – старенький, засаленный и довольно увесистый.
Павел потянулся за ним, но тут же одёрнул руку. Ежедневник пошевелился.
Он зажмурился, с силой поморгал, на случай, если зрение подводит его. Реальность не изменилась. Записная книжка действительно двигалась, будто пытаясь уползти прочь. Пару секунд Павел смотрел на оживший предмет, слыша в тишине брошенной квартиры лишь собственное тяжёлое дыхание. Наконец, осторожно подхватил его за край и приподнял.
– Фу, мля!
Ему самому стало неуютно от того, насколько громко этот вскрик прозвучал в пустой комнате.
На усыпанной крошками скатерти блестело хитином суставчатое тельце. Массивные передние лапы, больше похожие на клешни, царапнули по замызганному пластику. Существо втянуло голову под коричневый щиток, поглядывая целым пучком крохотных глаз-бусинок и шевеля короткими усами.
Павел замахнулся ежедневником, чтобы прибить мерзкую тварь, но в последний момент передумал. С трудом подавляя тошноту, взял со стола вилку. Аккуратно столкнул ею существо на записную книжицу, которую удерживал второй рукой на манер подноса. Затем шагнул к окну, открыл его и вышвырнул миниатюрное чудовище на улицу.
На стене слева Павел заметил семейное фото. Машинально поправив съехавшую рамку, он всмотрелся. На снимке батя выглядел непривычно строгим. В памяти сохранился совсем другой образ – растерянный, с печальным, опустошённым взглядом. Рядом дядя Витя, он беззаботно улыбается и приобнимает брата за плечи. Похоже, снимок сделан до аварии: у дядьки на лице ещё оба глаза, а на руке все пять пальцев. Некоторых частей тела он лишился незадолго до отъезда бати.
Засмотревшись на трогательный снимок, Павел не сразу приметил отпечаток ладони на обоях. Грязный и липкий, с четырьмя неестественно длинными пальцами. Павел отпрянул, разглядывая необычный след.
Он перевёл взгляд на ежедневник в собственных руках. Раскинувший крылья голубь на его обложке – словно символ слабой надежды выяснить, куда же подевался непутёвый дядька. Павел осторожно перелистнул страницу.
Заляпанные листы покрывал пляшущий, точно пьяный почерк. Буквы были такими кривыми, что разобрать слова удавалось с трудом. С каждой страницей текст становился неразборчивее, а смысл написанного – менее понятным. Павлу пришлось буквально продираться сквозь паутину безумия к крупицам смысла.
Рядом приклеен клочок замусоленной бумаги с врачебным штампом. Павел разобрал диагноз: токсическая ретинопатия. Дядька жаловался, что зрение год от года всё хуже, но про серьёзную болезнь никогда не говорил. Мать считала, что это просто возрастное.
Павел оторвался от пожелтевших страниц. В глазах рябило от попыток разобрать подчерк, но это беспокоило меньше всего. Записи дядьки, высокопарные, даже поэтичные, больше смахивали на бредни сумасшедшего. Он мог бы стать писателем, но в посёлке не было другой работы, как в шахте, и это стало для него приговором. В какой-то мере Павел понимал дядьку, страшный диагноз мог любого повергнуть в панику. Он устало потёр глаза и попробовал продолжить чтение.