И Катя все время думает:
«Ой, не выпить бы лишний шот!»,
и «Что ему можно позволить?
Нет! А вдруг он сейчас поймёт?!»,
«Я буду, обязательно буду лёд».
Он кинет ей лёд.
Катерина возьмет бокал.
Куда-то пойдет,
услышит «Я в душ пока».
Застынет с бретелькой в пальцах,
уже раздевшись почти на треть,
– и станет думать,
расправив крылья,
зажигая столбы пыли:
остаться – или гореть.
Воскресает Рыжая в пять утра.
Тянет руки, переплетая пальцы.
Рыжая ответственна и мудра,
слева на груди у нее дыра —
спишем это на недостаток кальция.
Рыжая встает, и, свистя дырой,
шлепая ногами, стремится в ванну.
Банки и флакончики – целый строй…
Как ни удивительно, но порой
Рыжая красавица. Это странно.
Надевая алое, в тон, белье,
Рыжая не смотрит туда, где лифчик.
День уже практически настает.
Рыжая задумчиво запоет,
тихо намяукивая мотивчик.
Рыжая мурлычет его весь день,
ждет, что боль уймется и станет легче.
Скрещивает руки, ныряет в тень,
на вопросы – морщится: «Дребедень!
Нет, не кровь. Конечно же, это кетчуп».
Но пятно на платье ее растет,
и от боли Рыжая сводит брови.
Не поможет бинт, не поможет йод,
голубой, из песенки, вертолет…
И всегда тошнило от вида крови.
Вдруг – «Привет! Звоню тебе от ребят,
там на вписке не было интернета,
встретимся? Чего ты молчишь? А я…»
Рыжая ощупывает себя,
ищет край. А края дыры – нету.
Заросло. И зажило. И сбылось.
Рыжая, как пламя. Она горит.
«Ты же хочешь, Рыжая, ладно, брось.
Детка, я же вижу тебя насквозь…
Я же знаю, что у тебя внутри».
И когда ты уже решил уходить без боя,
и когда опустил оружие до земли,
и когда упал – появились такие двое,
и один был белый, как содранные обои,
а второй – эскизом Дьявола из Дали.
И который белый тебя уцепил за локоть,
А который черный поправил тебе рюкзак.
А над горизонтом вставала копоть.
Ты просил тебя заштопать… Или не трогать…
Они заглянули в больные твои глаза.
И один говорит. (Второй иногда кивает,
серебристые крылья задумчиво теребя):
«Это всё, что сильнее не делает – убивает.
Ты и так уже сильный, опаснее не бывает.
Идиот.
