Андрей Курпатов – Машина мышления (страница 8)
Когда же нам надо что-то объяснить другому человеку, мы частенько используем подобную формулу: «В связи с этим мне на ум приходит такой пример…»
И ведь правда же – он именно «приходит»! Но откуда это, интересно узнать? Опять-таки существовал где-то этот пример в параллельной реальности, а тут вдруг решил прийти-перейти в нашу?
Впрочем и тот же пример, и сама мысль могут ведь и не «приходить»: «Мне в голову ничего не идёт!»
Ну казалось бы – ну придумай что-нибудь, раз такое дело! А «оно не придумывается».
И именно так – не «я не придумаю», а «оно не придумывается».
То есть должно вроде бы «само собой» придумываться – «по щучьему веленью, по моему хотенью»… Ан нет! Сижу, пыжусь, пыжусь, а никакого проку!
Но вдруг – раз! – по прошествии 23 минут (это в среднем, если верить исследованиям Глории Марк) пошла мысль…11
Ну не безумие, на ваш взгляд?
Или вот, испытывая выраженный стресс, допустим, из-за какого-то конфликта или тягостного переживания, мы, например, чистосердечно признаёмся: «Я не могу отогнать от себя эту мысль!», «Я просто не могу перестать об этом думать!», «Эти мысли сводят меня с ума!»
Но чьи это мысли, простите? И почему бы не думать о том, о чём и в самом деле хочешь думать? Ну, при условии, конечно, если ты сам управляешь этим процессом…
Тогда, по идее, проблем возникнуть не должно. Но они возникают, причём доводя людей до психиатрических клиник и суицидов.
Так что трудно на самом деле не заметить, что мы не управляем своим мыслительным процессом, что он идёт в нас независимо от нас, сам по себе.
Но почему же мы отказываемся думать, что дело обстоит именно таким образом? То есть сами расписываемся в этом, а затем утверждаем обратное.
Всё дело в той самой контринтуитивности. Уж так мы устроены – считаем, что у всякого события есть причина, а если это событие происходит в нас, то мы и есть причина этого события.
Более того, если мы и впрямь начнём думать, что наши мысли нам не принадлежат, это будет свидетельствовать о тяжёлом психическом расстройстве!
То есть допускать эту ошибку – приписывать себе, своей личности (а не своему мозгу) собственные мысли – это нормально! Хотя и неправильно.
ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ
Тут мне на ум, вы удивитесь, приходит замечательный пример!
Дело было в далёком 1827 году. Признанный ботаник, хранитель ботанического отделения Британского музея, почётный член Лондонского королевского общества, получивший, кстати, только что и звание почётного члена Петербургской академии наук, Роберт Броун (точнее – Браун) смотрел в окуляр микроскопа и недоумевал…
Он в очередной раз собрал пыльцу со своих растений и, как в прежние разы, с чрезвычайной аккуратностью разместил её в капельке жидкости на предметном стекле своего микроскопа. Всё, что называется, по инструкции, но наваждение не улетучивалось.
Вот уже битый час в ярко освещённом поле прибора частицы пыльцы продолжали безудержно двигаться – туда-сюда, одни быстрее, другие медленнее!
А какие траектории! Одни частицы беспорядочно меняли направление, словно бы бросаясь из стороны в сторону, другие – степенные, размеренные – медленно дрейфовали в жидкости.
«Они что, живые?!» – именно такой была первая реакция Роберта Броуна на обнаруженный им эффект «броуновского движения».
Но только Броуна озарила эта счастливая мысль и подумалось о лаврах величайшего из первооткрывателей, как научная дисциплина и академическая выучка заставили его провести дополнительный следственный эксперимент.
Очевидно, что глина – неживая материя, она мертва. Что если провернуть тот же трюк и посмотреть на поведение частиц глины под микроскопом?
Если они не будут двигаться на предметном стекле – а как ещё может быть? – то никто не сможет усомниться в том, что Броун сделал выдающееся открытие.
Ну, дальнейшую историю вы все, я полагаю, знаете: частицы глины так же бесновались в капле жидкости, как и частицы пыльцы.
«Броуновское тело» двигалось не потому, что имело свою «волю», и не потому, что оно было «живо», а как раз наоборот.
В чём действительная причина движения его «тела», Броун так и не узнал, а само его открытие в скором времени практически забылось.
Славу Роберту Броуну вернул Альберт Эйнштейн. Именно в его статье 1905 года была сформулирована молекулярно-кинетическая теория, позволяющая количественно описать феномен броуновского движения12.
«Броуновское тело» лишь кажется живым, потому что живым нам кажется всё, что движется вопреки действию гравитации и прочих видимых нами сил.
Однако мы же можем и не видеть действующие силы, как в случае с пыльцой Броуна.
Беспорядочное движение микроскопических броуновских частиц обусловлено, как теперь всем хорошо известно, тепловым движением молекул жидкости или газа, в среде которых они находятся (рис. 6).
Рис. 6.
Мы не видим эти молекулы, не видим эти атомы, мы видим лишь следствие их движения, которое механически передаётся «броуновскому телу». И у нас возникает иллюзия, что «тело» Броуна движется само по себе.
Ничего не напоминает эта аналогия? Да, очень даже.
И в самом деле, мы не видим тех «сил», которые орудуют в нашем мозге. Мы видим лишь их следствие – движение собственной мысли. Возникает ли она спонтанно, сама по себе? Потому что мы взяли и создали, удумали её?
Нет, конечно. Контролируем ли этот процесс?..
Тут опять не будет однозначного ответа. Точнее, он есть, но его опять-таки сложно понять – слишком специфичен этот «контроль». Поэтому давайте я снова вернусь к той же метафоре.
Сколь бы примитивным ни казался феномен «броуновского движения» – вроде бы в школе его изучают, и что ещё о нём думать? – в реальной жизни всё куда сложнее.
Броуновское движение частицы в вязкой среде относится к так называемым немарковским, то есть случайным, процессам. Впрочем, особенность немарковских процессов (в отличие от марковских) в том, что они случайны, но лишь до определённого момента.
По этой причине немарковский процесс ещё называют «случайным процессом с памятью», где под «памятью» понимается то состояние, которое система уже приобрела в своём прошлом.
Проще говоря, сначала на какой-то объект и впрямь оказываются случайные воздействия, что и определяет его «бытие» (например, какую-то траекторию движения в жидкости или газе).
Но постепенно эти случайные воздействия приводят к тому, что у объекта появляется как бы собственное движение, которое уже само по себе начинает влиять на внешние, воздействующие на него факторы.
В случае броуновского движения так всё и происходит: тело, двигаясь в вязкой среде, увлекает за собой частицы, находящиеся в окружающей его среде, а потому их влияние на броуновское тело меняется под воздействием самого этого тела.
То есть характер движения среды, в которой находится броуновское тело, начинает зависеть от того, как до этого – в прошлом – двигалось броуновское тело под воздействием этой среды. Круг отношений как бы замыкается, превращаясь во взаимо-взаимовлияние.
Если представить себе чисто случайный процесс – марковский, – то он будет в определённом смысле линейным, отражающим состояние среды, в которой находится объект.
Однако в случае немарковского процесса возникают, так скажем, эксцессы (рис. 7).
Что ж, эта аналогия вполне подходит для того, чтобы описать «самозарождение» наших с вами мыслей, каждая из которых является таким своего рода эксцессом. Представим себе…
Рис. 7.
Некий квант информации, находящийся в среде других квантов информации в нашем мозге, испытывает на себе их воздействие. Это воздействие, по сути, случайно – в какой среде он обнаружился, та среда на него и влияет.
Однако под этим воздействием он приобретает некое направление «движения»: объединяется с другими квантами информации, увеличивая таким образом свой объём и удельный, так скажем, вес (возникает более объёмная нейронная сеть).
«Утяжеляясь» («ускоряясь») таким образом, возникающая нейронная сеть начинает влиять на то, как ведут себя ещё какие-то кванты информации в мозге, другие нейронные сети.
Расширяется, с другой стороны, и область воздействующей на данную нейронную сеть среды. Да и она сама сильнее воздействует на среду, которая активнее реагирует, откликается на нейронную сеть, порождённую нашим изначальным квантом.
И в какой-то момент «нам в голову приходит мысль»!
Так что появление именно этой мысли вовсе не случайно. Однако же механизмы её формирования были, технически говоря, случайными, но, с другой стороны, обусловленными предыдущей историей и данного интеллектуального процесса, и данного мозга.
Да, в нашем мировосприятии есть ошибочное представление о том, что мы с вами – это наше сознание, а наш мозг – это просто какое-то желе, безмолвно почивающее в черепной коробке.
В действительности же всё с точностью до наоборот: мы – это наш мозг, а наше сознание – лишь нечто, выхваченное слабым лучом нашего внимания в этом самом «желе», то есть в нас подлинных, настоящих.
Но и там, в этом нашем с вами мозге, мысли родятся не по волшебству, не сами по себе, не потому, что «он так подумал» или «мы так подумали».