Андрей Курков – Закон улитки (страница 45)
Дверь в комнату открылась, и в проеме появился чеченец лет сорока с густой короткой щетиной на щеках. Он пристально посмотрел на Виктора, потом сказал что-то по-чеченски парням. Один из них вышел и вернулся с бутылкой. Подошел к Виктору и поднес горлышко бутылки к его рту. Приподнял бутылку, и губы Виктора защипало от соприкосновения с самодельной водкой или чачей.
– Пей, пей! – сказал чеченец по-русски без акцента. – Совсем замерз? А?
Виктор отхлебнул водки. Сознание прояснилось, но во всем теле ощущалась скованность, слабость. И рана на виске под повязкой зазудела, зачесалась, словно тоже проснулась от глотка этой водки. И зуд этот усиливался с неимоверной скоростью и превратился через минуту в резкую навязчивую боль. Лицо у Виктора скривилось.
– Что такое? – удивился чеченец, взяв из противоположного угла комнаты табурет и поставив его в метре от Виктора. – Водка невкусная?
Виктор отрицательно мотнул головой. Так хотелось дотронуться до раны рукой, но онемевшие руки были до сих пор связаны. Даже плечевые суставы онемели.
– Висок, – произнес Виктор.
Чеченец подошел, снял повязку – в руках у него оказалась грязная от крови полоска белой материи не длиннее метра. Он бросил ее на пол и наклонился над головой Виктора.
– Ай-яй-яй! – он покачал головой. – Что ж они ее не обработали!
Обернулся к парню с бутылкой, забрал у него водку и щедро полил водкой рану. В глазах у Виктора заискрило, боль прошлась волной от виска куда-то внутрь головы, и он дернулся, ойкнул, застонал.
– Ты что, не мужчина? – прикрикнул на него чеченец. – Сиди и терпи!
Чеченец еще раз осмотрел рану, повернулся к стоявшему рядом парню, показал взглядом на лежавшую на деревянном полу повязку. Парень снова затянул ее на голове Виктора и вернулся к своему напарнику, сидевшему у окошка и до сих пор крутившему в руках пистолет.
– Послушай, – заговорил чеченец, поймав замутненный взгляд пленника. – Ты зачем драку с федералами устроил? Ты что, не знаешь хорошую русскую пословицу «клиент всегда прав»?
– Они были пьяными… и кого-то живого сжигали, – негромко выдавил из себя Виктор.
– Ты видел кого-то живого?
Виктор отрицательно мотнул головой.
– А ты не был пьяным?
Виктор снова отрицательно мотнул головой.
– А день рождения своего дружка ты не отмечал? – На лице у чеченца появилась напряженная тонкогубая улыбка.
Виктор пожал плечами.
– Он думал, – произнес чеченец. – Если б ты умел думать, ты бы здесь не оказался!.. А теперь скажи, пожалуйста, зачем ты обо мне расспрашивал?
Виктор вдруг понял, что перед ним Хачаев собственной персоной. Попытался сосредоточиться, собраться с мыслями, но рана заболела с новой силой, и мысли никак не выстраивались в произносимую и понятную форму.
– Тебя что, наши друзья из ФСБ прислали, чтобы со мной рассчитаться?
Виктор отрицательно мотнул головой. Жесты у него получались легче, чем слова.
– Знаешь, давай лучше напрямую говорить… мне совсем не хочется слышать, как ты кричишь… Понимаешь, я человек образованный, можно сказать – москвич по образу жизни, у меня тоже дети есть. Не заставляй меня поступать с тобой бесчеловечно, чтоб потом на вашем телевидении снова кричали о чеченских зверствах… Откуда ты знаешь мою фамилию?
Виктор понял, что если сейчас он не заговорит, потом говорить уже не сможет.
– Вы забрали из Москвы пингвина… его зовут Миша…
– Я забрал из Москвы еще жену и детей, это как раз то, что известно ФСБ. Только жена и дети теперь не здесь, правда, ты об этом никому доложить уже не сможешь…
Виктор понял, что Хачаев не настроен ему верить.
– Я из Киева, я вас в Москве искал, чтобы… понимаете, это мой пингвин, он попал к этому банкиру, а потом к вам…
– А теперь и ты ко мне попал, – грустно усмехнулся чеченец. – Что это вы все ко мне попадаете? Я же не боевик, я же вам не мешал. И в Москве я сидел и тихонько занимался бизнесом. Я вообще – обычный учитель физики и истории, понимаешь? Я на вашей великой литературе воспитан! На гордости! «Песня о соколе», «Песня о Буревестнике»! А теперь у вас что? А?
– Я из Киева, – произнес Виктор и сглотнул слюну – во рту все еще ощущался неприятный жгучий вкус этой самодельной то ли водки, то ли чачи. – Я не из России…
– Украинец? – В глазах у Хачаева промелькнул мгновенный интерес. – А у вас что? Какая гордость? Есть своя «Песня о соколе»? А?
– Чому я нэ сокил, чому нэ литаю, – прошептал Виктор пришедшие на ум слова украинской народной песни.
Хачаев тяжело вздохнул.
– Ты знаешь, у некоторых народов, и у нас – у чеченцев, есть врожденная гордость. В генах, в крови. А другим народам для этого идеология и тирания нужна… И я тебе скажу, стоит только идеологию и тиранию заменить на демократию – и все! Такие народы опять рабы, рабы собственного бессилия. А врожденная национальная гордость сильнее всякой политической системы. И вы, русские, воюете с нами только потому, что у нас есть врожденная гордость, а у вас – нет!
– Украинцы с вами не воюют!
– А с кем они воюют?
– Ни с кем.
– Это плохо, – Хачаев покачал головой. – Значит, сами с собой воюют… Ладно, рассказывай!
– Я правду сказал, у меня там, в комнате, паспорта есть…
– Много? – усмехнулся чеченец.
– Два. Настоящий украинский и ненастоящий польский.
– Угадай, сколько у меня паспортов! – Хачаев засмеялся. – Ты мне паспортом ничего не докажешь! Я сам по паспорту – русский, родом из Рязани!
Внезапно откуда-то издалека донеслись автоматные очереди, и Хачаев встрепенулся, крикнул что-то парням, сидевшим на скамье у окошка, и выбежал из комнаты.
Парень, сидевший с пистолетом, направил вдруг дуло своего «ТТ» на Виктора и стал целиться ему в голову.
Боль у виска, словно испугавшись пистолета, затаилась, стихла, и Виктор больше ничего не ощущал. Все у него внутри онемело, замерло в ожидании выстрела. Лишь во рту все еще ощущался вкус водки, только стал он теперь еще противнее и заметнее. Виктор закрыл глаза. Раздался оглушающий выстрел. В ушах загудело и гудение это продолжалось, стало бесконечным. Виктор никак не мог понять: живой он или нет. Только продолжавшееся в ушах гудение от выстрела пистолета связывало его с жизнью. Несколько минут он сидел так, пока рядом не раздался голос Хачаева, кричавшего что-то по-чеченски. Виктор открыл глаза, увидел, что Хачаев забрал у парня пистолет и вычитывал его. Медленно обернулся и увидел сантиметрах в десяти от своей головы выемку от выбитой пулей штукатурки.
Хачаева остановила рация, которую он сжимал в руке. Хриплый голос что-то кричал из нее. Хачаев поднес рацию ко рту, резко ответил. Снова крикнул что-то парням и опять ушел.
Парни схватили Виктора, вывели на улицу и столкнули в ту самую яму, застеленную рваным и грязным камуфляжем.
Упал Виктор удачно, на пятую точку. Только головой ударился о глиняную стенку ямы. Сверху по-прежнему доносились автоматные очереди, только теперь они были слышны слабее.
56
Если б не эмчеэсовская зимняя форма – уснул бы Виктор в яме «сном Морозко», раз и навсегда. Но одежда для чрезвычайных ситуаций как нельзя кстати подошла и для этой чрезвычайной ситуации. И ночью, разбуженный окриком Азы, Виктор легко проснулся, ощутил притуплённую сном боль в связанных за спиной запястьях, ощутил жар в голове, щемящую боль в скорее перетянутой, чем перевязанной височной ране. А сверху вниз, прямо на него, на Виктора, падал мощный луч фонарика. И в этом луче, словно он показывал им дорогу, опускались на дно ямы пушистые снежинки. И Виктор увидел, как они опускались прямо на его нос и, видимо, тут же таяли. Только этого момента соприкосновения, момента укола холодом кожи он не ощущал. Мешал жар. Было жарко. И Виктор понял вдруг, что это не эмчеэсовская форма его так греет, до пота, это он изнутри горит.
Рядом кто-то появился, повернул Виктора на бок. Развязал руки. Потом его подтолкнули кверху, заставили сперва подняться по нескольким ступенькам опущенной в яму деревянной лестницы, а там уже подхватили под руки, вытащили на поверхность. И снова голос Азы:
– Умыть его надо и чаю!
– Там умоем! – ответил кто-то по-русски.
«Где – там?» – испуганно пронеслась мысль в голове Виктора.
И фонарик теперь светил вперед, а под руки его вели невидимые в темноте люди. Рядом раздавалось неровное, спешащее дыхание Азы – и как это только Виктор научился узнавать Азу по дыханию? Может, это все-таки бред, жар, огонь болезни?
Но ноги оживали, и все меньше становилась нагрузка на руки неизвестных, шедших по обе стороны от Виктора. Он уже сам успевал переставлять ноги, он уже ощущал свои собственные шаги, он отталкивался от земли ногами, и все сильнее и тверже. И жар, казалось, покидал его голову. Пот на лбу вроде бы тоже уже высох. И снежинки, наконец, кололись своими острыми иголочками, опускаясь ему на нос. Только рана на виске зудела. То сильнее, то слабее. Она словно жила своей собственной жизнью.
Наконец пришли. Знакомый коридор, знакомая комнатка, знакомый запах. И вот он уже сидит на своей лежанке в своей комнатке, а рядом, на лежанке Севы, сидит Аза, и при свете горящей свечи лицо его кажется бледным и напуганным, но в глазах видны забота, участие, волнение. Он сует Виктору эмалированную кружку с изображенным на ней Винни-Пухом. Над кружкой поднимается пар.
– Пей! – говорит он. – Пей быстрее! Работы много!