Андрей Курков – Пуля нашла героя (страница 48)
Уже в гимназии не было ему равных по шахматной игре, но в то время не по годам повзрослевший Володя обратил внимание на то, что победа в игре не приносит ему удовольствия и даже наоборот, огорчает его, как, само собой, огорчает и проигравшего противника. И тогда задумался Володя над этой древней игрой. Задумался и понял, что главное в игре — это не победа, главное — результат. И с тех пор еще больше полюбил он шахматы. Иногда днями не расставался с шахматной доской. Но самое удивительное — теперь он исключительно проигрывал, проигрывал всем, с кем играл. Проигрывал и получал удовольствие. Но самое интересное было то, что проигрывал он специально, однако никто из противников не замечал этого. Каждый думал, что он просто играет лучше, чем Володя, хотя на самом деле все было наоборот.
Теперь оба игрока получали от игры удовольствие. Противник — потому что выигрывал, а Володя потому, что, замечая хорошее настроение противника, имел с партнерами по игре интереснейшие беседы, а главное — никто на него не только не обижался, что было делом вполне обычным во времена его сплошных побед, а даже наоборот: игроки хвалили его ум, хвалили и его игру, несмотря на то, что все партии он проигрывал.
Но тот, кто знает шахматы, знает и то, что проигрыш в серьезной игре лучше простой или случайной победы.
Шло время, и Владимир Ильич научился проигрывать просто блестяще. Его партнеры, в то время уже члены ЦК РКП(б), обожали его стиль и имели о нем самое высокое мнение. Они, может, и не знали тогда, что именно из шахмат вырос великий вождь самой большой в мире страны. Они не знали, что из шахмат, из его увлечения этой древнейшей игрой сформировались политические взгляды Ленина.
Это сейчас легко увидеть связь между шахматным гением Владимира Ильича и заключенным им в 1918 году Брестским миром. Это сейчас можно понять, почему он разрешил после революции отделиться от бывшей Российской империи прибалтийским губерниям, Финляндии, Польше.
В то огнедышащее время никто, конечно, и не подумал бы об этом.
Шахматы для всех противников Ленина были просто возможностью отдохнуть в короткие мгновения спокойствия и мира.
И даже после окончания гражданской войны, после преодоления голода в Поволжье — всегда находил Ильич время для своей любимой игры. Куда бы он ни ехал, куда бы ни шел — всегда с ним вместе была шахматная доска: карманная, подаренная ему немецкими рабочими, деревянная, подаренная Надей, или же костяная с вырезанными из моржовой кости фигурками — подарок освобожденных народов Севера.
Еще много загадок осталось, загадок этой великой личности. Еще многое предстоит раскрыть историкам будущего, на многое предстоит пролить свет. В том числе и на несколько шахматных партий, сыгранных на итальянском острове Капри с великим русским советским писателем Максимом Горьким. По свидетельству очевидцев, изменив своему стилю, Владимир Ильич проиграл и соответственно выиграл в те дни ровно половину имевших место партий. Почему? Что это значило для него? Для страны? Для Максима Горького? На все эти вопросы еще предстоит ответить.» Дочитав рассказ, Добрынин хитровато улыбнулся. Мало того, что предварительно возникшая как бы душевная пустота заполнилась замечательнополезным смыслом прочитанного, но и сам рассказ очень понравился \ народному контролеру. Все в рассказе было ясно, понятно и так человечно. И эта главная мысль об умении Ленина выигрывать проигрывая! Такая неожиданная и в то ; же время несложная! Да и, без сомнения, очень поучительная мысль.
Добрынин расслабился. Его улучшившееся настроение привлекло в голову целый поток мыслей, легких, приятных. Какие-то буквально минутные мгновения счастья, промелькнувшие в его жизни десять и больше лет назад, всплыли вдруг в памяти. Молодой урку-емец улыбнулся из прошлого, молодая Маняша помахала рукой уходившему навсегда из дому Павлу Добрынину, еще не старый товарищ Калинин, все еще Калинин, а не Тверин, подарил первую книгу «Рассказов про Ленина» и револьвер…
И вот неожиданно к этим мыслям неведомой душевной волной прибило еще одну — мысль о майоре Никифорове. Мысль о несостоявшемся счастье их знакомства. И сразу остальные мысли ушли куда-то вглубь, спрятались, оставив мысль о Никифорове наедине с народным контролером.
«Надо что-то сделать… — думал Добрынин. — Если б это город был так хоть улицу можно было бы назвать… А так… Хоть памятник нужно поставить».
Казалось, что эта мысль сама себя развивает, а Добрынин только следит за ней, готовый прислушаться к любому ее совету или решению.
«Надо памятник поставить», — повторила мысль.
И Добрынин охотно согласился.
«Нельзя отсюда уехать до того, как появится памятник майору Никифорову», — решительно заявила мысль.
Добрынин, приняв решение мысли за свое собственное, выглянул в окно, на глаз проверяя время вечера по сочности заоконной темноты. Было, видимо, около одиннадцати.
Встал, вышел из домика. На площадке было пронизывающе холодно.
В окошке общежития второго этажа, там, где жили рабочие, горел свет.
Поднялся к ним, механически стукнув в двери, зашел.
Но в комнате никого не было. Только записка на столе:
«Хлеб, соль и масло в тумбочке. Отдохните. Света».
Теперь Добрынин знал, где искать глухонемых. Конечно, они были в цеху. И почему забыл он вдруг после чтения рассказа о том, что работают они теперь и по ночам?
Они действительно были в цеху. Трудились, видно, только-только начали доводить новые заготовки.
Добрынин увидел на верстаке одного из рабочих карандаш и бумагу.
Взял и написал: «Давайте после успешного запуска памятник Никифорову построим».
Показал Севе — он стоял и работал напильником ближе всех к народному контролеру.
Сева прочитал, передал записку Григорию. Постепенно она обошла всех. Они, отвлекшись от многогранных заготовок, переговорили. Потом Сева перевел взгляд на Добрынина и кивнул.
Добрынин счастливо улыбнулся. Помахал рукой и вышел на холодную темную площадку Высоты Н. На душе у него было спокойно. Постояв минутку и бросив один незначительный взгляд на затянутое тучами небо, пошел Добрынин к себе. Организм требовал сна, как голова требует мысли.
В ночь с четверга на пятницу капитан Медведев неожиданно разбудил Добрынина. Без стука он ворвался в комнату, включил свет и, подойдя к кровати, принялся тормошить спящего народного контролера, пока тот не подпрыгнул на кровати, испуганно мигая глазами и не понимая, что происходит.
— Пал Алексаныч! Пал Алексаныч! — Медведев перестал дергать Добрынина и, наклонившись над ним, смотрел радостным взглядом прямо в глаза народному контролеру. — Мы победили!
— Кого? — спросил ошарашенный, все еще не пришедший в себя Добрынин.
— Америку, Америку! — говорил счастливый Медведев. — Метеорит наш долетел! Слышите!
Добрынин поднялся и сел на кровати. Гудело в голове что-то, видно, из-за столь резкого пробуждения. Он подавил себе на виски пальцами.
— Долетел? — переспросил капитана. — Да?
— Долетел! — подтвердил капитан. — Только что американское радио передало. Сказали, что подробности будут позже. Они почему-то думают, что этот метеорит прилетел к ним из космоса, как письмо с другой планеты! Просто смешно, такая большая страна и в сказки верит!.. Пойдемте к радиостанции, будем ждать подробностей, а потом можно будет и в Москву радировать.
Добрынин не спеша оделся.
В маленькой комнате, где находилась радиостанция, они устроились на двух жестких стульях. Американский голос негромко журчал в эфире.
— Это они про кино сейчас рассказывают. Следующие новости будут через двадцать минут, — сообщил капитан.
Двадцать минут спустя капитан уже сидел перед радиостанцией, зажав в руке карандаш и открыв перед собой тетрадь. Ждал информации.
Наконец прозвучал музыкальный аккорд, и после него запипикали сигналы точного американского времени.
— У них только вечер начинается, — сказал капитан.
— Как это, какой вечер?
— Еще вчерашний, — пояснил Медведев. — Они ж на полдня позже нас живут.
Добрынин удивился, покачал головой, пытаясь это понять, но бросил, так и не поняв до конца.
Снова зажурчал знакомый непонятный голос.
Добрынин следил за дрожавшим в руке капитана карандашом, и вдруг карандаш опустился на тетрадный лист и пошел выписывать что-то мелким прыгающим почерком.
Потянулись напряженные секунды, потом минуты. Добрынин видел, как изменяется выражение лица капитана, как он вдруг улыбается, потом становится серьезным и задумчивым, и снова улыбается.
Наконец карандаш опустился на стол, и капитан размял уставшие пальцы правой руки.
— Ну что там? Точно наш? — спросил Добрынин.
— Наш, — капитан кивнул. — Граненый. Надо же — упал на офицерскую столовую авиабазы в штате Кентукки. Трое убитых и восьмеро раненых офицеров. Но самое смешное-то, самое смешное! Значит, так: они говорят, что научное значение этого метеорита важнее погибших и раненых, так как им уже ясно, что этот метеорит им из космоса прислали и он содержит какую-то записку что ли… — и тут капитан задумался. — Там же ничего не могло быть написано?
— Нет, — ответил Добрынин. — А они не сказали, что там написано?
— Сказали — больше подробностей будет в следующих новостях. Через час. Подождем?
— Надо подождать, — поддержал Добрынин и тут же зевнул, а следом за ним зевнул и Медведев.