Андрей Курков – Пуля нашла героя (страница 41)
— Наши, Ефимов подтвердил. Но не поздравил собака! Надо бы Вершинину сообщить, это и его заслуга… Только мне его чего-то лишний раз видеть не хочется, — Медведев почесал за ухом, задумчиво щелкнул языком и посмотрел на Добрынина ищущим понимания взглядом.
Добрынин кивнул.
— Безрадостный человек, — сказал он, думая об инженере. — Все ему плохо…
— Да… — выдохнул капитан. — Но надо сообщить. Посидим немного, а потом я, может, схожу к нему. Он же по ночам часто не спит, то в карты сам с собой играет, то какие-то научные формулы чертит… Он, помню, мне как-то сказал, что железо он всей душой любит, а людей — нет.
Слушал Добрынин капитана и о Севе думал, о своем обещании ему. И уже готов был народный контролер сказать Медведеву о том, что хочет Сева на Светлане жениться, но никак не наступал удобный момент. А когда, казалось, он наступил — это после второго тоста, тогда капитан из-за стола поднялся и, захватив с собой начатую бутылку, к Вершинину пошел.
Остался Добрынин один в домике. Посидел еще немного, опечаленный, в комнате капитана, а потом к себе перешел. В окно выглянул — там было темно и тепло, прожектор все еще не работал.
Захотелось ему на площадку выйти, окунуться в эту уютную темноту, но опьяняющая усталость замедляла движение крови, и он зевнул, присел на кровать, сетка которой приятно колыбельчато прогнулась под матрацом, а потом и прилег, чтобы уже не встать до утра, чтобы провалиться в глубокую пуховую перину сна.
Утро следующего дня началось с вопросов и вопросительных взглядов. Обитатели Высоты Н. пришли на завтрак в заводскую столовую и увидели закрытое изнутри окошко раздачи. Привычный запах горячей пищи отсутствовал. Отсутствовал и повар Сагаллаев. В недоумении рабочие, Добрынин, Канюкович и Вершинин сели за столы и ждали если не завтрака, то хотя бы объяснений.
Народный контролер смотрел на висевшие на стене часы и нервничал.
Приближалось время работы.
К одиноко сидевшему за столиком народному контролеру подошел вдруг Сева, опустил перед ним записку на обрывке бумаги.
«Поговорил?» — спрашивал дрожащий детский почерк.
Добрынин отрицательно покачал головой. В этот момент в столовую зашел Медведев. Сева быстрым движением забрал со стола записку, сунул ее в карман комбинезона.
Капитан Медведев имел мрачный вид. Он обвел всех пытливым взглядом и остановил этот взгляд на Вершинине.
— Завтрака не будет, — сказал он. — Идите работать, а инженер Вершинин пусть останется. И вы, Павел Александрович, останьтесь.
Канюкович перевел сказанное рабочим, и они нехотя поднялись из-за столов. Светлана, выходя из столовой, с грустной нежностью посмотрела, обернувшись, на закрытое окошко раздачи.
— Ну что, Вершинин, — скривив губы, заговорил капитан Медведев, когда рабочие и переводчик ушли. — Будешь сам говорить или придется дознание проводить?
Вершинин потупил свой взгляд. Вид у него был довольно помятый, и заоспенное лицо имело вместо обычного красного бледно-желтый цвет.
— А чево? — пробубнил он. — Чево я сделал?
— Ты избил повара Сагаллаева, чем сорвал рабочий ритм завода, — Медведев постепенно закипал.
Добрынин первый раз видел капитана в таком состоянии, и, надо сказать, сердитый капитан вызывал в нем больше доверия, чем тот, которого он привык видеть: мягкий, вежливый и почти незаметный на высоте Н.
— Ну мы же выпили… — поднял глаза на капитана инженер. — Выпили, и както без закуски. Вот я ночью из-за голода встал и разбудил татарина…
— Дальше! — потребовал Медведев. — И не забудь, мы говорим при свидетелях, но без протокола. И товарищ Добрынин, если будет расследование, все твои слова, здесь сказанные, подтвердит. Да, Павел Александрович?
— Да, — кивнул народный контролер.
— Ну разбудил его, попросил мяса… А он не дал. Ну я и того… немного его… ударил…
— Какого мяса ты попросил?
— Ясно какого, каким лучше всего закусывать… свинину попросил…
Добрынин слушал очень внимательно, ловил каждое слово, зная, что придется ему, возможно, свидетелем выступать.
— А ты разве не знал, что Сагаллаев никогда свинину не готовит и со склада не выписывает? — допытывался капитан.
— Ну так поэтому я его и ударил… — развел руками Вершинин. — Как можно русского человека на голодной пайке держать?
— На какой голодной пайке? Каждый день — говядина, каша?
— А что, если душа свинины хочет! — Вершинин осмелел и смотрел капитану прямо в глаза. — Я русский человек, а не татарин какой-нибудь! Почему меня должны кормить по-татарски? Да если б эти глухонемые разговаривали — они тоже сказали б!..
Видно, аргумент был серьезным, и Медведев на минутку задумался, замолчал.
— И поэтому ты избил Сагаллаева до потери сознания? — наконец спросил он.
— Да, — спокойно ответил Вершинин, видимо, считая, что все выяснено и разговор подходит к концу.
— Иди в цех, позже продолжим! — приказал инженеру Медведев.
Когда инженер ушел, Медведев повернулся к Добрынину и устало покачал головой.
— Что делать? — спросил он словно сам себя, пожав при этом плечами. —»В конце концов я же и виноватым окажусь! Недостаток атеистической работы с поваром, который из религиозных заблуждений отказывается прикасаться к свинине. Потом эта водка вчера…
— А где сейчас Сагаллаев? — спросил Добрынин.
— У меня лежит… В синяках весь, губы разбиты. Говорит, что домой хочет и больше даже каши не сварит… Что с ним делать? Не знаю…
Ситуация показалась народному контролеру довольно серьезной. Само собой, не хотелось ему голодать, но и о других он тоже думал и беспокоился.
— Может, поговорить с ним? — спросил Добрынин. — По-человечески поговорить?
— А что я, не по-человечески с ним разговаривал? — Медведев глянул на Добрынина несколько озадаченно. — Тут другое дело. Надо его куда-то перевести, в другое место… А сюда нового повара и, конечно, не татарина… Вот если б с Высотой Ж. поменяться. Там повар — пальчики оближешь. Хохол, фамилия у него смешная — Ковинька, кажется…
— Так, может, и надо поменяться? — спросил Добрынин.
Медведев подумал с минуту, а потом решительно рукой махнул.
— Точно! — сказал он. — Значит, так, я сейчас же радиограмму в Москву пошлю, сообщу, что… а что же им сообщить? — Медведев вопросительно посмотрел на народного контролера.
— Сообщите, что в связи с возникшей на религиозной почве неприязнью между инженером Вершининым и поваром Сагаллаевым необходимо срочно перевести повара Сагаллаева в другое место. И передайте, что проще всего поменять поваров Высоты Н. и Высоты Ж. местами, так как для этого не потребуется ни транспорта, ни особых усилий…
— Да, — согласился с предложением капитан. — Значит, я пошел передавать, а вы, Павел Александрович, проконтролируйте в цеху, чтобы там ничего такого не было…
— А что с обедом? — поинтересовался Добрынин у собравшегося было уже выйти капитана.
— Что с обедом? — повторил Медведев и остановился. — 0-о-ой, — вздохнул он. — А что с обедом? Сагаллаев не пойдет…
— Давайте Светлану попросим. Она женщина, она должна уметь готовить, — предложил Добрынин.
— Спасибо, — искренне сказал Медведев. — Без вас было бы трудно!
В цеху было тихо. Рабочие жужжали напильниками, обрабатывая и доводя заготовки. Канюкович отсутствовал. Какой-то негромкий шум доносился из комнаты Вершинина.
Добрынин вытащил из кармана пиджака бумажку и карандаш, написал на ней: «Ты умеешь еду варить?» и подошел с запиской к Светлане.
Светлана кивнула.
Тогда Добрынин написал: «Пойдем со мной, будешь обед готовить!» Он привел ее в кухню столовой. Вместе они осмотрели запасы продуктов. Добрынин открыл для Светланы большую пятилитровую банку говяжьей тушенки, зажег печь, подбросил в ее топку угля, помог набрать воды в большую кастрюлю.
Светлана знаками попросила карандаш и бумагу. Потом, получив это, написала: «Спасибо, дальше я сама все сделаю!» На завод возвращаться Добрынину не хотелось.
Он вышел на край каменной площадки, заглянул вниз, в зеленую цветущую пропасть.
Настроение было приподнятое. Эта единственная на Высоте Н. женщина словно растворялась в воздухе, которым дышал Добрынин. И так приятно становилось думать о ней, думать о ней с нежностью постороннего человека и без всяких умыслов. Даже не потому, что был Добрынин уже давно не молод. Просто знал он, что Светлана и Сева любят друг друга, а любовь народный контролер очень уважал. Любовь вызывала в нем такое же уважение, как и порядок, и поэтому, думая об этом настоящем чувстве, всякий раз ощущал Добрынин, как внутри его тела само собой рождается удивительно сильное тепло, рождается, растекается с кровью по венам, согревая конечности, и потом вдруг ударяет в голову, отчего возникает легкое головокружение и появляются моложавые мысли. После таких минут, остывая, так хорошо вспоминать прошлое счастье, даже если это счастье было чужим, или не совсем чужим, а счастьем близких людей.
Светило солнце, зависшее над каменной площадкой Высоты Н. Пролетали редкие большие птицы, гнездившиеся тут же в горах. Птицы эти были довольно молчаливы и никогда не пели. Только изредка издавали они воинственные звуки, перекрикивались, сообщая друг другу о чем-то.
А Добрынин, ощущая в себе нарождающееся тепло, стоял на краю «ступеньки», смотрел вниз завороженным взглядом и с наслаждением чувствовал приближение необъяснимой внутренней дрожи. Дрожи, после которой обязательно закружится голова и мир покажется маленьким, добрым и полным любви и порядка.