Андрей Кураев – Мифология русских войн. Том II (страница 47)

Летом 1812 года, получив известие о замирении России с турками и шведами, Наполеон воскликнул:

«Неслыханная вещь! Две державы, которые должны были потребовать все обратно у русских, становятся их союзниками как раз тогда, когда представляется прекрасный случай вновь завоевать потерянное»[480]. Особенно негодовал он на турок, по адресу которых «истощил весь словарь французских ругательств»[481]

Разгромив пруссаков под Йеной, Наполеон отнял у них польские земли, полученные в ходе недавних «разделов Польши», и в 1807 году создал на них Великое Герцогство Варшавское[482] во власти Саксонского короля.

Вскоре, в 1809 году, после очередной победы над Австрией (одержанной в союзе с Россией), Наполеон присоединил к Варшаве те польские земли, что в ходе все тех же разделов захватила Австрия.

Можно предположить, что и в случае победы в России Наполеон так же вернул бы полякам те провинции, что были в их власти до начала «разделов». В упомянутой беседе с Куракиным Наполеон прямо сказал: «вы потеряете все ваши польские провинции».

Европа очень хорошо помнила этот недавний передел границ. Жозеф де Местр, живший в Петербурге в качестве посла короля Сардинии, писал летом 1812 года:

«Польшу отдают шаг за шагом. Отступая… Наполеон, вторгнувшись в Россию (вернее, в русскую Польшу)…»

Бонапарт был все же ограниченным монархом. Ограниченным в том смысле, что он должен был соответствовать как европейским аристократическим, так и французским революционным правилам приличия.

А что казалось «приличным», хорошо видно из воспоминаний графини Шуазёль-Гуфье — француженки, бывшей при русском дворе и оставшейся в Вильно после отъезда оттуда царя: «Наполеону следовало отнять у России то из Польши, что ею не было завоевано, но приобретено по разделу»[483].

История 18 века и передвижения границ, произошедшие в нем, для европейских элит 1812 года были вполне недавними и даже современными им впечатлениями.

Вот секретнейшее наставление князю Александру Вяземскому от императрицы Екатерины Второй, отправленное в 1764 году:

«Малая Россия, Лифляндия и Финляндия суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями. Нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно б было; однакож и называть их чужестранными и обходится с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностию глупостью. Сии провинции, также и Смоленскою, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали б глядеть как волки к лесу; к тому приступ весьма легкой, есть ли разумные люди избраны будут начальниками в тех провинциях; когда же в Малороссии Гетмана не будет, то должно старатся чтоб век и имя Гетманов изчезло, не токмо б персона какая была произведена в оною достоинство»[484].

То есть еще даже во второй половине 18 века Смоленщина и левобережная (!) Украина воспринимались царицей как «новые территории», которые еще предстоит дополнительно русифицировать. До первого раздела Польши оставалось еще 8 лет. Тем более в Европе к 1812 году не могло быть устойчивой привычки считать Лифляндию, Финляндию, Вильно или Минск «исконно русскими землями».

И сам Наполеон четко отличал эти «новые территории» от «древних провинций» России[485]. Отторжение вряд ли грозило Смоленску или Киеву.

Когда прусский король при заключении антирусского союза с Францией попросил в качестве награды передачу ему Курляндии, Лифляндии и Эстляндии, Наполеон лишь зло заметил: «А клятва над гробом Фридриха?»[486] (Это был намек на сентиментальную клятву в вечной любви и дружбе, разыгранной Александром I, Фридрихом-Вильгельмом III и королевой прусской Луизой в октябре 1805 г. в потсдамском мавзолее). Никаких обещаний, а уж тем более российских земель Фридрих от Бонапарта не получил[487].

Если у Наполеона и были территориальные претензии к России они никак не угрожали существованию России, которая, как мы сегодня видим, может существовать и без новоприобретенных (к 1812 году) Финляндии и Польши[488].

Коленкур описывает, как в июне 1811 года «император развил перед ним (некиим своим министром) свой политический план, согласно которому необходимо нанести удар Англии в лице единственной решающей державы, еще остающейся на континенте и могущей причинить ему беспокойство, присоединившись к Англии. Он говорил, что будет полезно отстранить русских от европейских дел и создать в центре государство, которое было бы барьером против нашествий северной державы»[489].

Уже по ходу идущей войны Наполеон говорит:

«Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы. Даже при Екатерине русские не значили ровно ничего или очень мало в политических делах Европы. В соприкосновение с цивилизацией их привел раздел Польши. Теперь нужно, чтобы Польша в свою очередь отбросила их на свое место. Надо воспользоваться случаем и отбить у русских охоту требовать отчета в том, что происходит в Германии. Пусть они пускают англичан в Архангельск, на это я согласен, но Балтийское море должно быть для них закрыто. Я не хочу, чтобы петербургское правительство считало себя вправе сердиться на то, что я делаю в Германии, и чтобы русский посол осмеливался угрожать мне, если я не эвакуирую Данциг. Каждому свой черед. Прошло то время, когда Екатерина делила Польшу, заставляла дрожать слабохарактерного Людовика XV в Версале. После Эрфурта Александр слишком возгордился. Приобретение Финляндии вскружило ему голову. Если ему нужны победы, пусть он бьет персов, но пусть он не вмешивается в дела Европы»[490].

То есть и тут Наполеон не отрицает будущую субъектность России: пусть воюет в Азии и торгует с англичанами. Но какое ей дело до перекраивания границ далеких от нее германских княжеств и королевств?

Посмотрите на историю России рубежа 18–19 веков: она активно и быстро продвигает свои границы на запад и столь же активно вмешивается в любые европейские конфликты, причем нередко «переворачивая союзы». Как говорил канцлер Безбородко в конце своей карьеры, назидая молодых дипломатов: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела». И предел желаний ее правителей совсем не был виден («нам нужен мир, и желательно весь»). Так что идея «кордона» с той поры не раз посещала умы европейских политиков — и это был способ не агрессии против России, а защиты от нее.

У Наполеона же вообще не было ясного плана на 1812 год. Он колебался — продлится ли его поход один год или целых три. Где он закончится? Неизменно одно: по его итогам он хотел видеть Россию союзником.

Но поскольку менее важные для него союзники желали вернуть себе «новые территории России», то эти их аппетиты для Наполеона были не очень важны. Эти территории могли бы отойти не к самой Франции, а к ее недавним противникам (Австрии, Пруссии, Турции), и потому позиция Наполеона тут была весьма гибкой. Он мог обещать вернуть Крым Турции, а мог — турецкие Валахию и Молдавию — России. Кто пойдет на военный союз с ним — тот и получит эти неинтересные для Франции территории.

У обеих сторон были большие амбиции в разных сторонах света, а потому они могли обмениваться любезностями, даря третьи страны друг другу. И лишь у поляков не было запасной Польши…

«В 1812 г. царизм стремился к захвату Константинополя, а Наполеон, желавший сохранить Турцию как устойчивый противовес России, препятствовал этому, хотя Александр I в обмен на согласие французов «уступить» русским Константинополь даже предлагал Наполеону «армию для похода в Индию»[491].

Проект царского манифеста о войне с Наполеоном в 1812 году так пояснял неизбежность войны:

«Он покушался мрачными своими происками склонить Оттоманскую порту к продолжению войны своей с Нами, за что и предлагал ей свой союз с обещанием возвратить ей не только Молдавию и Валахию, в сию войну оружием нашим завоеванные и которые с другой стороны в секретной Ерфуртской конвенции, в 1808 году с нами заключенной[492], торжественно признал уже он за нами навсегда утвержденными, но и те приобретения, коими мы с самого Кайнарджинскаго мира обладаем»[493].

Но сам Наполеон говорил обратное министру полиции Балашову, которого царь послал к нему через несколько дней после начала войны. Беседа имела место 30 июня, причем по слову Балашова, в той самой виленской комнате, «из которой пять дней тому назад император Александр I изволил меня отправить». От Наполеона же он услышал, что Александр сам, уклонившись от тильзитской политики «попортил свое царствование»: царь получил бы не только Финляндию, но получил бы Молдавию и Валахию, а со временем «он получил бы герцогство Варшавское, не теперь, о нет! но со временем»[494].

То есть ради мира Наполеон готов был даже всю Польшу отдать царю. И уже в финале кампании 1812 года он «сожалел, что его планы восстановить Польшу поссорили его с Россией»[495].

Вывод историка:

«Говоря о планах Наполеона первым делом следует отбросить распространенное в марксистской литературе представление, будто он намеревался завоевать Россию и лишить ее национальной и религиозной независимости. Эти рассуждения советских сочинителей, видевших во всех углах мира своих врагов, явно навеяны событиями Гражданской и Великой Отечественной войн, и свидетельствуют о плохом знании этими авторами исторических реалий начала XIX в. Троицкий верно заметил, что подобные утверждения надуманны и несерьезны. В какой-то степени они имеют своим основанием заявления русской пропаганды времен войны, а потому содержат изрядную долю передержек. Пропаганда во время — войны дело объяснимое и даже необходимое, но историк не может ей полностью доверять, он обязан быть объективным. Та настойчивость, с которой Наполеон добивался в Москве заключения мира "любой ценой"[496], показывает, что он уменьшил бы территориальные претензии до допустимого для себя минимума, ибо не в этом состояла главная цель его похода. Он не собирался лишать Российскую империю национальной независимости, так же как не думал превращать ее в колонию и размещать там оккупационные войска… Король Неаполитанский Мюрат написал своему министру Ж. А. Агару 18 июля: "Мы бьем англичан на Днепре и Двине"»[497].