Андрей Кураев – Мифология русских войн. Том I (страница 59)
15 октября 1941 г. 3-й батальон 322 стрелкового полка (командир — капитан Б. В. Зленко) получил задачу выйти к деревне Утица и выбить закрепившихся там немцев. В одной из рот этого батальона свои же солдаты убили командира роты.
Список сдавшихся врагу из 32-й сд в октябре-ноябре 1941 года опубликован (7 человек, все из западной Украины).
Глава 17
Наши военные преступники: мародеры
Следующее по тяжести воинское преступление это мародерство.
Мародерство следует отличать от военного грабежа. Грабеж — это когда армия разоряет мирных жителей по приказу своего вождя. Порой именно грабеж и разорение и являются главной целью похода. Как честно писали русские летописцы — «лето 6750. Поиде князь Олександр на Чдьскую землю, на немцы и пусти полк все в зажития (Первая Новгородская летопись). «Александр сам поиде на чюдь на зажитие» (Летопись Авраамки). «Зажитие», за которым отправился св. Александр Невский это поход за добычей.
Мародерство же — это грабеж по личной инициативе солдат (порой с попущения их начальства, порой — вопреки его запретам).
И оно тоже не чуждо нашему длинному военно-историческому сериалу.
Несложно догадаться, что в эпоху, когда не было железных дорог и автотранспорта, когда транспортные средства и сами ежедневно хотят есть — было просто невозможно возить продовольствие и снаряжение для армии за сотни и тысячи километров. Поход мог затянуться. Обоз мог быть потерян. Где брать еду? Все это над было брать вблизи, в окрестностях военного лагеря. У местных жителей. Фуражиры редко оплачивали эти конфискации по рыночной цене и реальными деньгами. Есть хочется сейчас, после долгого марша, а полковая касса где-то отстала. Что делает голодный солдат?
Так что фуражиров от мародеров отличить не всегда просто.
В 1773 году гусары получают приказ идти на Азов, «усмирять» ногайцев и татар:
«Мы запаслись мукой и сухарями и углубились в степь. У нас истощился провиант раньше, чем мы добрались до татар. Два гусарский полка, Бахмутский и Сербский, преследовали их до реки Кубани. Нам достались скот, обоз, дети и значительное число женщин. Бахмутские гусары поживились немалой добычей, хотя начальство произвело по этому делу расследование».
О европейском походе русской армии 1805–1807 года то же самое говорит ее командующий:
«Я стал ежедневно получать донесения из отрядов о недостатке продовольствия, которым страдают войска и о необходимости, в которую поставлены полки, разсылать фуражиров, чтобы силою забирать по деревням необходимые им припасы».
Это речь идет о движении русской армии по «союзной стране» — Польше.
Генерал Ермолов вспоминал о тех днях:
«в продовольствии был ужасный недостаток, который дал повод войскам к грабежу и распутствам. От полков множество было отсталых людей. И мы бродягам научились давать название мародеров: это было первое заимствованное нами у французов».
В начале марта 1807 года уже в Пруссии «оказался уже очень большой недостаток фуража в окрестностях всего расположения армии; подвозка же его сделалась чрезвычайно затруднительно по причине отвратительных дорог. Поэтому я отправил три кирасирских полка занять квартиры в Рёселле и его окрестностях, где было гораздо легче добывать продовольствие как для людей, так и фураж для лошадей». Кирасиры это отборная тяжелая кавалерия, ударная сила. Вряд ли в таком количестве она посылалась для закупок.
Сам Кутузов 18 сентября 1812 года уведомлял тульского, калужского, владимирского, рязанского и тамбовского губернаторов о том, что «мародерство в армии увеличивается и даже распространилось в губернии от театра войны». В тот же день фельдмаршал с тревогой докладывал Царю: «Заботу немалую делает мне мародерство… Принимаются все меры». Действительно, меры принимались строжайшие. 7 октября Кутузов приказал «всех нижних чинов», уличенных в мародерстве, «наказывать на месте самыми жестокими телесными наказаниями». Только 21 октября он распорядился 11 мародеров «прогнать шпицрутенами каждого через 1000 человек по 3 раза» и еще 14 — «через 500 человек по 3 раза».
«Приказ по армиям. 18 августа 1812 года (30 авг н. ст). Главная квартира села Старое Иваново № 2.
Сегодня пойманы в самое короткое время разбродившихся до 2000 нижних чинов… Привычка к мародерству сию слабостию начальства, возымев действие свое на мораль солдата обратилась ему почти в обыкновение…».
«Ф. В. Ростопчин — М. И. Кутузову. 17 сентября 1812 года. Село Вороново.
…Московская губерния находится теперь в самовольном военном положении и жители оной, так как и должностные чиновники, более нежели на 50 верст в окрестностях Москвы, опасаясь быть ограбленными от неприятеля, а более того и от своих раненых, больных и нижних воинских чинов всюду шатающихся единственно для разорения соотечественников, оставив свои жилища, разбежались в неизвестные места…».
По поводу последнего документа необходимо добавить, что в письме к Александру I от 8 (20) сентября 1812 г. московский генерал-губернатор еще резче высказывается по этому поводу: «Солдаты уже не составляют армии. Это орда разбойников, и они грабят на глазах своего начальства… Расстреливать невозможно: нельзя же казнить смертью по несколько тысяч человек на день».
Генерал-лейтенант в отставке князь Дмитрий Михайлович Волконский записал в своем дневнике:
«В Москве столько шатающихся солдат, что и здоровые даже кабаки разбивают. Растопчин афишкою клич кликнул, но никто не бывал на Поклонную гору для защиты Москвы. Итак, 2-го <сентября> город без полицыи, наполнен мародерами, кои все начали грабить, разбили все кабаки и лавки, перепились пьяные, народ в отчаянии защищает себя, и повсюду начались
Денис Давыдов, "освободив" Гродно, обратился к его жителям: «Господа поляки! В черное платье! Редкий из вас не лишился ближнего по родству или по дружбе!.. Один выстрел — и горе всему городу! Невинные погибнут вместе с виновными… Все в прах и в пепел!» — угрожал он. Им был отдан приказ расстрелять всякого, у кого будет найдено огнестрельное оружие после двухчасового срока, предписанного для его сдачи. Католиков Давыдов заставлял креститься по-православному — справа налево, в чем находил особенное удовольствие.
Поход русской армии в Европу в 1814 году. Приказов, запрещающих грабежи и насилия, было в достатке. Кутузов их выпускал не реже раза в месяц. Но у историков-медиевистов есть такое правило: если в некоей точке пространства-времени появляется множество проповедей, законов, канонов, обличающих некий грех — значит именно он тут и расцвел. Ну ни к чему вешать знаки «Осторожно, поезд!» в местности, где нет железных дорог.
Поэтому память об этих приказах никак не дает основания для утверждений, будто в том европейском походе русские солдаты не разбили ни одного окна и не снасильничали ни одну женщину. Скорее — наоборот. По мере поступления новых сведений о разбоях приходилось обновлять приказы.
Уже в Польше отметились казаки: они не стеснялись в обращении с местными жителями, в результате чего «сделались продавцами золота целой Европы». Вступив на «вражескую» землю и увидав вокруг множество наживы, казачьи части начали стремительно терять свое главное преимущество — подвижность: «Но сей казак (Платов) вздумал остаться две недели в Ковне, для разделения сокровищ, частью от неприятеля, а большей частью от обывателей заграбленных» .
В союзной Австрии (на землях Чехии) и то не обошлось без «инцидентов»: «Однако когда наши выходили из терпенья, то, не взирая на приказания начальства, они вступали в бой с вооруженными мужиками и австрийцами…». Уже во Франции Барклай де Толли выговаривал военному генерал-полицеймейстеру Ф. Ф. Эртелю «До сведения моего доходит, что в тылу армии происходят большие шалости и беспорядки от отсталых и мародеров». Нечто подобное он писал и атаману Платову: «Доходят до меня жалобы на шалости, делаемые Казаками войска Донского… а потому Вашему сиятельству… отношусь с покорнейшей просьбой моей о принятии строжайших мер к прекращению всех таковых беспорядков и насилий». И все же, — «Несмотря на все предписания, каким образом они должны вести себя», — с грустью отмечал Барклай де Толли, — наши войска «причиняют обиды жителям, от которых входят жалобы».
Сам император Александр говорил о единодушно-грабительском настроении своих солдат:
«Вскоре после решения нашего идти на Париж некоторые из моих генералов донесли мне, что обозревая солдатские биваки, они вызнали единодушное намерение солдат поразорить и пограбить, как они тогда называли, богатую французскую столицу. Но я в то же время принял против этого решительные меры».
И спустя сто лет нравы не изменились. Русский генерал Федор Петрович Рерберг, начальник штаба 10 армейского корпуса видел и предчувствовал недоброе:
«Входите вы в уютную квартиру и видите следы пребывания русских: зеркала, стекла, посуда, лампы побиты вдребезги, на столе оставлены недоеденные остатки подчас очень даже вкусных яств — значит, люди были не голодные. Все имущество, хранившееся в комодах и шкафах: одежда и обувь мужская, женская и детская, белье, корсеты, чулки, книги, журналы — все это вытащено из комодов, сложено кучей на полу, посыпано сверху мукой и крупой, принесенными тут же из кладовой, полито солдатскими щами, и поверх всего — нагажено! Никакою логикою действия это невозможно было объяснить, кроме логики озверелых и сбесившихся идиотов! Что-то недоброе предчувствовалось в этих картинах. Хотелось себе представить, что будет по окончании войны, если десятимиллионная наша армия при демобилизации не пожелает сдать оружия, а силою заставить — некем будет, и в деревни возвратятся с винтовками, револьверами и патронами беспринципные и озлобленные мужики, привыкшие на войне убивать людей?! Чувствовалось определенно, что пугачевщины нам не избежать!».