Андрей Кураев – Дары и анафемы. Что христианство принесло в мир? (5-е изд., перераб. и доп.) (страница 63)

Или, проще говоря: представьте, что в 12 часов я посмотрел в окно и заметил, что идет дождь… Спустя полчаса на другом конце города другой человек тоже сказал, что идет дождь. Можно, конечно, предположить, что эти два схожих суждения находятся в причинно-следственной связи друг с другом. Можно предположить, что я в течение прошедшего получаса позвонил этому второму человеку и сказал, что идет дождь. Но все же из сходства наших фраз опрометчиво было бы делать вывод, будто именно я оказал влияние на мировоззрение второго человека. Просто наблюдали мы одно и то же: дождь шел и над моим домом, и над его. Вот так же и при сопоставлении религий и культур: есть определенные константы во внутренней жизни человека, которые обретаются самыми разными людьми независимо друг от друга.

Например, не нужно предполагать текстуально-культурное влияние одной религии на другую, если мы видим, что в них обеих есть призывы к аскезе и даже безбрачию. Просто любой человек, всерьез идущий по пути очищения своей души, однажды понимает, что ему надо контролировать свои чувства и по возможности не впускать страсти и заботы в свое сердце. Православная монашеская традиция весьма малоавторитетна для Блаватской. Но тем не менее на эту тему она высказывается так же, как и православные монахи: «Употребление алкоголя, говядины, некоторых других сортов мяса, так же как и супружеские отношения, препятствуют духовному развитию»[497].

Вот также и при обретении какого-либо сходства между индийскими религиозными школами и Евангелием не стоит сразу говорить о «влиянии». И там и там люди верили в Бога и говорили о Нем. Не потому, что они «влияли» друг на друга. А просто потому, что не были атеистами.

Говорить же о содержательных «влияниях» буддизма на христианство можно лишь при тщательном игнорировании того обстоятельства, что эти «две сотериологии находятся в отношении принципиального взаимоисключения, суть коего, если выразить его совсем кратко, в том, что в христианской „медицине“ болезнь человечества мыслится как происшедшее на заре его истории искажение начально здорового состояния, которое восстанавливается Бого-человеческой синергией и завершается обожением человеческой личности, тогда как в буддийской болезнь мыслится безначальной, а исцеление предполагается быть достижимым через демонтирование самого личностного самосознания индивида, иными словами — через ликвидацию самого пациента. Нельзя, конечно, оспаривать то, что подобная терапия является действительно радикальным средством устранения болезни (даже безначальной), но в обычной жизни терапевт, предлагающий подобную „ударную дозу“, вряд ли вызвал бы встречный энтузиазм и самого безнадежного больного… Нравственные действия осмысляются в христианстве в контексте восстановления поврежденной человеческой личности, а в буддизме рассматриваются как средство избавления адепта от неблагих факторов существования путем поэтапной деструкции его индивидуально-личностного сознания. „Любовь к ближнему“ невозможна там, где нет самого ближнего»[498].

Если Иисус был в Индии и был воспитан ею — то отчего же в Его проповеди не нашла никакого отражения фундаментальная черта индийского образа мысли и жизни — идея кастового членения?[499]

Мы действительно очень мало знаем о 30 годах жизни Христа. Но то, что мы знаем о последующей истории христианства, помогает нам исключить гипотезу об обучении Иисуса в Индии. Ибо если Иисус был научен всей мудрости индийской — то почему же Индия затем не приняла Его учеников, отторгла Евангелие? Если на индийских дрожжах взошло евангельское тесто — то отчего же Индия вот уже столько столетий подряд отвращает свой лик от этой трапезы?

И если Иисус — это мост между Индией и Западом, то отчего же этот мост рухнул так быстро, что уже в начале III в. Климент Александрийский именует «браминов» и «гимнософистов» — «люди невежественные и нечестивые, практикующие воздержание неразумное» (Строматы. 3, 7)?[500] Почему в IV в. преп. Ефрем Сирин говорит, что «Вавилон был опозорен халдеями, а Индия — колдунами»?[501] И почему в V в. блаж. Августин говорит о «мрачных пустынях Индии» (О граде Божием. 14, 17) и индийских йогов («гимнософистов») не числит среди граждан Небесного Града, но причисляет их к жителям града греха, сурово говоря, что они «по человеку живут, а не по Богу» (15, 20)? Отчего влияние Индии на Европу задержалось на девятнадцать веков, если сама основа европейской духовности имеет индийское происхождение?

Итак, с научной доказательностью говорить об обучении Иисуса в Индии невозможно. Но не научный, а религиозный интерес движет теософами.

Теософский уравнительно-религиозный азарт не признает за Новым Заветом права на новизну: Христос-де не имел права сказать ничего нового, Он должен был лишь повторять то, чему и в прежние столетия учили восточные учителя. Теософы отправляют Христа на учебу в Индию лишь для того, чтобы оправдать собственное нежелание учиться у Самого Христа. Миф о путешествии Христа в Шамбалу нужен им, чтобы истолковать христианство в качестве бокового и не слишком удачного ответвления тибетского тантризма. Христос объявляется учеником магов — чтобы не было никаких нравственных препон для собственных магических упражнений.

Вот отличие нынешнего времени от прошлых веков: тогда грех назывался грехом. Христианин блудил, но не называл Христа блудником. Сегодня же людям мало самим впасть в мистический блуд — в свой свальный грех они хотят вовлечь и Спасителя. Мало самим поселиться в «Шамбале» — там обязательно надо прописать и Христа…

Миф о том, что Христос учился в Индии, нужен для того, чтобы успешнее строить миссионерский бизнес в Европе и России: мол, и вам, христианам, надо пойти по стопам своего Учителя и вместо православных книг покупать книжки по «диагностике кармы». Так что сенсационные публикации о том, что найдены следы путешествий Христа по Востоку, следует рассматривать как обычные рекламные клипы. От клипа требуется яркость, но от него не требуется аргументированность и доказательность. От него даже не требуется быть правдивым: «Из нашего теста лапша для всяких ушей хороша!» Говорят, именно так звучит древняя эзотерическая мудрость, начертанная в подземельях Шамбалы перстом Будды. Я лично ее там видел. Но другим ее не показывают. Уж больно большой это секрет для ма-а-аленькой такой компании «Посвященных».

…Да. Забыл сказать: Будда-то на самом деле (как гласят очень тайные предания в очень удаленных православных монастырях) был учеником израильских пророков. Ведь «из 45 лет проповеднической деятельности Будды источники более или менее внятно сообщают лишь о событиях первых двадцати, а также о его последних днях перед уходом в нирвану. Тексты хранят молчание по поводу последних 25 лет жизни Учителя»[502]. Так где же был Будда в последние годы своей жизни? — Конечно, совершал покаянное паломничество в Израиль…

ЧТО ЗНАЧИТ БЫТЬ ХРИСТИАНИНОМ?

АПОСТОЛЫ КАК СВИДЕТЕЛИ

2000 лет христианства отмечали все. И в церковной среде, и вне нее более всего обсуждается вопрос о том, что означают 2000 лет христианства и как к ним относиться.

Разные люди очень по-разному воспринимают этот рубеж. Для христиан это — радостная дата, это дата, подтверждающая самый главный догмат нашей веры: «Бог есть любовь». Ведь любовь долготерпит. А мы никак не можем сказать, что прошедшие два тысячелетия были тысячелетиями, исполненными только святостью. По большей части то были 2000 лет наших грехов и преступлений. И то, что Господь терпит нас эти 2000 лет, не отрекается от нас, а продолжает изливать милости на Свой народ, Свою Церковь (и в явлении новых святынь, и в чудесах, а главное — просто в том, что Он поддерживает нашу жизнь и существование нашей Церкви) — это означает, что наш Бог есть поистине Бог долготерпения, а значит, воистину — Бог есть любовь. Для нас радостно то, что христианство не умирает, а переходит в новое тысячелетие. Для христиан очередной «миллениум» — это символ вечности христианства, и в третье тысячелетие нашей истории мы вошли, уверенные в том, что миссия Церкви будет продолжаться и за пределами 2000 г.

Но есть люди, которые новое тысячелетие тоже будут встречать с радостью, правда, мотивированной совершенно иначе. Все большее число светских публикаций, пересудов и просто шуточек намекают на то, что вам, христианам, дескать, уже две тысячи лет… возраст солидный… пора на пенсию… так что, господа христианские ортодоксы, «извольте выйти вон» из культуры, политики, экономики, школы… Ваше-де место — в глубинах истории, в музее. Мы перейдем рубеж тысячелетий — но без вашего замшелого христианства… Пора, мол, провожать его на давно заслуженную пенсию, а вместо него проповедовать «Третий Завет», религию Нового Века (Нью-Эйдж)…

Есть одно уже общепринятое словосочетание, которое меня каждый раз понуждает воскликнуть: «Contradicitur!» («Возражаю!»). Это слова о «культурном наследии Православия». Слыша это выражение, я чувствую себя обязанным прервать собеседника и сказать: «Простите, о каком наследии вы говорите? Наследие появляется там, где наследодатель помер. А мы-таки живы. И вы уж извините, но вам, неверам, мы ничего не завещали! Это в советские годы казалось, что Православия уже нет, а остались от него лишь предметы „культурного наследия“: фрески („монументальная живопись“), иконы („произведения темперной живописи“) да храмы („памятники средневековой архитектуры“) — и все это „наследие“ можно по своему усмотрению использовать. Мы же ощущаем, что мы и есть та самая Церковь, Церковь Андрея Рублева и Сергия Радонежского, и мы светским людям ничего не завещали, все то, что вы зовете „культурным наследием средневекового православия“ — наше, и живем мы у себя дома, а не на кладбище и не в музее имени Православной Церкви».