Андрей Круз – Вне закона (страница 6)

Так самому мне охотиться не приходилось, но слышал не раз от других охотников про подобный способ да и читал про него. Авось и выйдет что из затеи. И если это действительно глухарь, а не какая-то неизвестная мне птица с подобными перьями, то могу оказаться при мясе надолго.

Лагерь же разбил примерно в километре оттуда, пройдя по берегу назад. Уже привычно развел костерок, развернул рыбу, совсем раскрошившуюся в бумаге – сомятина-то мягкая, – и умял ее, собирая с листа и орудуя двумя пальцами. И спать завалился.

Будил себя наутро опять же «по-индейски», то есть выпив много воды перед сном. Так не разоспишься, естественные позывы разбудят. И разбудили. Вокруг еще темно было. Ветер негромко шумел в еще совсем невидимых кронах деревьев, костер догорел, но угли были пока красными, так что залил его «по-пионерски», сбросив давление. Собрался быстро и пошел, даже кофе не пил. Буду с добычей – потом отдохну.

Рюкзак подвесил на дерево метров за пятьдесят до скрадка. Думаю, что тут не украдет никто, а вот на земле все же оставлять не стоит, я в нем еду носил, запах должен остаться. А сам залег, убедившись, что в стволе патрон с крупной дробью, на глухаря самое оно. Если это все же глухарь. А то насчет куропатки я до сих пор гадаю, что это такое было. Нет, вкусно и съедобно, но как назвать – не знаю.

Рассвет накатил постепенно, сперва чуть окрасив дальний край неба розовым, затем обрисовав на фоне неба верхушки деревьев. Где-то затянула свою песню утренняя птица. Забавная такая песня – вроде как кто-то присвистывает сначала несколько раз, а потом вдруг срывается в затяжную трель. Затем к ней вторая присоединилась. Вскоре стало можно и стволы деревьев в близком лесу разглядеть. С сосны спустилась белка, остановилась, огляделась настороженно, затем прыжками поскакала к другому стволу и быстро поднялась наверх, исчезнув за ветвями. Ветерок чуть усилился, закачались деревья, зашуршали листья у меня над головой. Затрещал где-то недалеко валежник, причем громко, словно кто-то ломился через заросли, не слишком заботясь о скрытности. Кабаны? Следов не видел, но это ничего не значит, мог просто не наткнуться. А неплохо бы поросеночка… хотя какие, к черту, поросята осенью? Подсвинки уже. Тогда подсвинка, черт с тобой, уговорил, красноречивый.

Глухаря я не добыл, пустым ушел, но вечером на рогатку поймал большую, похожую то ли на окуня, то ли на американского большеротого басса, рыбу. Скорее все же окунь, наверное, только полоса вдоль, как у басса. Попытался затащить рогатку вместе с леской в кусты, но не смог, не дал гибкий прут орешника, к которому рогатка была привязана.

Окунь был костистым, но вкусным. Помня про паразитов, тщательно его выпотрошил и очистил от кожи, остальное зажарил на костре. В общем, сколько потом ни шел, но ни дня не голодал. Вообще. Другое дело, что окажись я здесь без ружья…

Река между тем влилась в другую реку. Она становилась шире и спокойней. Лес хоть и остался смешанным, но все же в нем начали брать верх хвойные деревья, а осинник стал мелким, опустившись до неряшливого подлеска. Хотя такой подлесок обычно со временем лес душит и какой-нибудь ельник постепенно превращается вот в этот самый осинник. Вода в реке была по-осеннему холодная, мыслей о купании не возникало, но мыться на берегу себя заставлял, хоть при этом матерился и приплясывал, еще стараясь напевать про «ой, мороз, мороз». Человек начинает свой путь вниз всегда с гигиены, так что нечего добровольно этот первый шаг делать. Щетина отросла так, что превратилась в зародыш бороды, но бриться было нечем. Ножи, которые я точил и правил, все же для бритья подходили плохо.

А еще немытый человек пахнет. Может, и не смердит так, чтобы вовсе, но пахнет достаточно сильно для того, чтобы быть обнаруженным зверем. И добыча уйдет, как вариант. Более того, в лесу, на природе, где воздух алмазно чист, посторонние запахи становятся настолько заметными и резкими, что некурящий человек даже может использовать обоняние. А вот курящий – уже нет.

Зато курящий сам, как «запаховый маяк», обнаруживается с любого расстояния, что и произошло на восьмой день моего пути. Путь этот как раз проходил по довольно высокому правому берегу реки, над песчаным обрывом, спускавшимся к темной «торфяной» воде. Если карте верить, то именно в этом месте в речку вливалось много ручьев, текущих из болот левого, низкого берега, вот и подкрасили ее до чайного цвета. Лес же подступал к самому склону, и вдоль обрыва шла не то чтобы натоптанная, но все же заметная тропа. Сначала я решил, что это звериная, но потом увидел небольшой обрывок веревки, валявшийся в кустах, и насторожился. Опять же, если верить карте, до безопасных мест отсюда далеко, но люди тут явно бывают. Зверье веревками обычно не пользуется.

Шел уже осторожней, люди – это не медведи, это намного хуже, если люди плохие. Запах же табачного дыма я почувствовал примерно через час после того, как нашел веревку. Ощутил – и замер, присел, сместился с тропы в сторону, в кустарник. Прислушался, заодно глаза поднял, глянул на верхушки деревьев – откуда ветер? Потом сообразил, что ветер на меня, запах-то принесло. Звуки расслышал чуть позже, тихое позвякивание и вроде как топот. Нет, человек не так ходит… лось? А звякает что? И лось курящий? Что-то я того… надо как-то работать над логикой…

Ну да, с лошадью кто-то. Сначала услышал, а потом уже и увидел, как из-за поворота тропы, огибающей кучу кустов, показался человек с гнедой лошадью в поводу. Бородатый, в шляпе вроде моей, одет в короткое пальто чуть выше колен, штаны из грубой ткани заправлены в добротные сапоги с ремешками на голенищах. Лицо загорелое и обветренное, такие только у тех бывают, кто все время на воздухе проводит, под солнцем и ветром. И еще он курил. Сигару, держа ее не в руке, а сжав зубами.

На лошади небольшие вьюки, у седла чехол для ружья или винтовки, но оружие у человека на плече, ружье, кажется. И патронташ через плечо, бандольеро. На широком крепком ремне висят ножны с ножом.

Черт, надо было дальше от тропы прятаться, не сообразил я сразу. Человек меня в кустах, может, и не заметит, если буду неподвижен, а вот лошадь учует наверняка. Дальше надо было отходить, дальше.

Человек с лошадью между тем приближался, продолжая немилосердно дымить. Интересно, куда он направился? Не охотиться же, так? Дождался я, когда он подойдет ближе, – и верно, лошадь фыркнула, натянула повод, вроде как притормозив, – учуяла. И я, решив не тянуть, а заодно не дать повода подумать, что где-то тут хищник в засаде, и позволить человеку взять ружье на изготовку, поднялся с колена и вышел из-за куста. Как раз с ружьем наготове.

Человек дернулся, но испугался несильно, похоже. К ружью не потянулся, но не могу уверенно заявить, что это от миролюбия, – мое ружье в руках он отметил в первую очередь, я ведь за его глазами слежу. Еще заметил, как внимательно он оглядел мою шинель. А потом шляпу. У него на шляпе, к слову, два пестрых перышка за лентой, а так шляпа точно вроде моей. И пальто… да у него такая же шинель, как и на мне, только обрезана и перекрашена в черный цвет… и пуговицы поменяли. Или у него с самого начала такая была? Нет, полы отрезаны, я вижу… Это почему?

– Привет, – сказал я по-английски.

Русским человек точно не был, какой-то совсем другой типаж.

– Привет, – сказал тот спокойно, вынув изо рта сигару, после чего перешел на французский, что-то спросив.

Я покачал головой, снова ответив на английском:

– Только английский и русский.

Человек поморщился, из чего я заключил, что он, скорее всего, не канадец, тамошние жители Квебека все же по-английски говорят свободно, разве что с акцентом. Или он по какому-то другому поводу морщился?

– Ищешь люди?

Его английский был совсем слаб, так что, скорее всего, он откуда-то из исконно франкоязычных краев.

– Нет, – улыбнулся я. – Просто иду.

Он меня понял, в глазах мелькнуло нечто вроде мимолетного удивления. Похоже, что такого ответа он не ожидал. Кивнув куда-то в ту сторону, откуда он пришел, человек сказал:

– Лагерь, люди. Еда, отдых.

– Ага, – дружелюбно улыбнулся я, продолжая быстро крутить в голове карусель мыслей.

Моя одежда – это наверняка знак, так? Знак того, что я тут новый. Как в армии, только «дух» был одет по уставу, а каждый боец старше призывом этот устав в чем-то нарушал, для самоидентификации. И можно было не спрашивать, кто сколько прослужил, и так все видно. И одежда моя слабо потрепана, не то что у него, и перекраска опять же, и перья в шляпе – в них, может быть, смысл? Хотя бы в стиле «я тут не новичок и знаю, что к чему». И еще, например: «У меня нет с собой целой кучи денег мелкими купюрами большого размера, с которыми меня сюда закинули во сне и которые можно снять с моего трупа». Может быть, так? Ежу понятно, что может. А татуировку у него на шее я сейчас хорошо вижу. Нет, что там изображено – не пойму, да и если пойму, то черт его знает, что она означает у французских, например, зэков, но все же штришок к портрету…

– Много там людей?

– Много, – заулыбался вроде как вполне искренне собеседник. – Там хорошо, еда, есть женщины.

От такой рекламы я насторожился еще больше. Женщины тут при чем? Их тут так много, что можно рекламировать? Не думаю, их тут должно быть куда меньше, чем мужиков. Специфика места. Тогда с чего он это сказал? Сам со мной поделиться хочет? Очень сомнительно. Тогда для чего? Ответ вырисовывается сразу: разводит. Заманивает. Предлагает расслабиться.