Андрей Круз – Последний борт на Одессу (страница 60)

– Привет, не подскажешь – мне бы со вчерашним задержанным поработать, кабинетик какой? – спросил я у пробегавшего мимо майора в форме полиции Одессы со значком «Дежурный».

– Так с ним работают. Луценко Вася, кабинет восемнадцать, уже минут сорок как, – удивленно ответил мне майор и побежал дальше.

Хмыкнув, поднялся по лестнице, постучался в кабинет номер восемнадцать. Тишина. Толкнул дверь. Заперта. Еще постучался и услышал тихий голос.

– Кто там?

– Вась, это Новиков. Открой, – спокойно попросил я.

После небольшой паузы ключ пошаркал о замочную скважину массивной двери, потом провернулся два раза, и дверь тихонько приоткрылась.

Я увидел через небольшой просвет здоровое лицо опера и его массивную руку.

– Че случилось? – проговорил Вася Луценко.

Я с силой открыл дверь и зашел в кабинет. Ян Ковальски сидел на полу, скрючившись и держась за область печени.

– Василий, можно я поговорю с задержанным один на один? – начал закипать я.

– Это еще зачем? – не понял Вася.

– А затем, что я его задержал, я им занимался и давайте уж я с ним сам поговорю? Хотя бы для приличия? – чуть громче повторил я.

– Мне сказали с утра с ним работать, я работаю, – упрямо повторил Луценко.

– Кто сказал? – переспросил я.

– Начальник сказал, – пропуская меня в кабинет, ответил Вася, – Михаил Адольфовоч, вот кто.

– Василий, давай по-хорошему? – упрямо повторил я. – Оставь нас наедине, он по-русски плохо понимает. Сколько ты с ним уже тут? Полчаса? Ну и что? Есть толк?

– Пока нет, – хмыкнул Луценко, – но скоро будет.

– Ничего у тебя с ним не будет, только все испортишь, – еще строже сказал я, – дай мне полчаса? Хорошо?

Луценко хотел было возразить, но наткнулся на мой колючий взгляд, пожал плечами. Взял со стола из пачки сигарету, посмотрел на решетки на окнах и сказал мне в дверях, выходя из кабинета:

– Полчаса.

Но я уже его не слушал. Я поднял Ковальски с пола и усадил на стул. Взял со стола ключ и снял металлические наручники с его рук. Взгляд Ковальски ничего не выражал. Он, как наркоман, смотрел в одну точку на стене. Так бывает у людей с нарушением психики. Они зажимаются и уходят в себя. Теперь его нужно разговорить, иначе он уйдет надолго.

– Курить будете? – протянул я сидящему Ковальски пачку сигарет «Новоземельные», брошенную Луценко на столе.

Задержанный перевел взгляд со стены на пачку сигарет и кивнул. Дрожащей рукой вынул одну сигарету, и я участливо чиркнул лежащей тут же зажигалкой. Ковальски затянулся, я придвинул стоящую на столе пепельницу. В окно барабанили капли дождя. Часть из них сквозь открытую раму падала на подоконник.

– Может, кофе хотите? – снова спросил я Ковальски, и он согласно кивнул.

Я включил стоящий тут же чайник, взял специальную «кружку для задержанных», стоящую отдельно на сейфе. В каждом отделе полиции есть такая, чтобы поить арестованных. Я ее и в этом кабинете сразу вычислил. Когда чайник вскипел, положил кофе, спросил, нужен ли сахар, и добавил столько, сколько сказал Ковальски. Три ложки. Сладкое любит.

– Вас Ян Ковальски зовут? – спросил я, когда задержанный выпил первый глоток кофе и потушил сигарету в пепельницу.

Он посмотрел на меня, подумал и ответил.

– Звали, – по-английски произнес Ян, – в том мире звали. В этом я Ян Кенкерли.

– А еще были Джеком Пепером. Можете не отрицать, – опередил я Ковальского, который уже хотел было возразить, – мы поднимали данные по вашему переходу в Ордене. Вы назвались именно этим именем.

Ковальски или Ян Кенкерли просто покачал головой и сделал еще глоток кофе.

– Нам известны все ваши имена, но сейчас речь не об этом, – перевел я тему разговора, – вы ведь еще и ученый? Талантливый ученый. Ваши работы изданы уже?

Я запустил пробный камень. Попробуем подавить на тщеславие. Внезапно Ян выпрямил спину, хотя до этого сидел сгорбившись, и его глаза заблестели.

– Да, издавались там, на той земле. На этой пока еще не изданы, – ответил он мне.

Угадал, есть контакт! Нужно развивать эту тему. Сукин сын потрошитель тщеславен и хочет мирового признания!

– Ничего, я думаю, их вскоре издадут. Не подскажете, где хранятся ваши рукописи? – Я встал, взял со стола пепельницу, вытряхнул ее в мусорное ведро и снова протянул Ковальски пачку сигарет. Он кивнул и вытащил еще одну. Я чиркнул зажигалкой, и Ковальски продолжил.

– Рукописи? Они все тут! – и он постучал себя пальцем по лбу.

На голове у него была запекшаяся кровь, но я не обратил на это внимания.

– Я все свое исследование веду только сам! И никому не доверяю! В том числе бумаге! – Ковальски выпустил дым вверх.

Явный признак того, что настроение у него улучшилось и он разговорился. Вот еще чуть-чуть, направить его в нужное русло.

– Я бы давно закончил, если бы мне не мешали! – чуть громче проговорил Ковальски.

– Смит? Он и его люди мешали вам закончить исследование? – задал я наводящий вопрос.

Ковальски внезапно оборвал рассказ, пару раз затянулся и потушил окурок в пепельнице.

– Видите, вы все сами знаете, – вздохнул он. – Да, эти люди мешали мне. Мне, гениальному хирургу, помешали ничтожества!

– У вас есть шанс отомстить им. Они не могут становиться на пути у такого светила трансплантологии, как вы. Расскажите нам о них подробнее. И поверьте, мы примем все меры! – Я встал со стула, взял чистый лист бумаги и ручку.

– Вот, изложите все подробности про их преступную деятельность, и я вам обещаю, мы постараемся наказать их, – положил я бумагу и ручку перед Ковальски.

Иногда человеку трудно сказать что-то, но очень легко написать. Не случайно задержанным предлагают написать чистосердечное признание. Когда вот так пишешь, иногда бывает легче, чем говорить, глядя в глаза. Ковальски взял ручку, бумагу, задумался.

– По-английски напишу, ок? – внезапно спросил он.

Я кивнул, и Ян начал быстро-быстро черкать ручкой по бумаге. Луценко заглянул в кабинет, но тут же закрыл дверь. Такое знают все опера и детективы во всех странах. Если преступник в расколе, не стоит мешать тому, кто беседует с ним. А если человек взял ручку и бумагу, то совсем не стоит мешать. Правила едины для всех полицейских в мире. Негласные правила.

Ковальски исписал уже целый лист и вопросительно посмотрел на меня. Я достал из пачки второй и протянул ему, а этот взял в руки. Пока товарищ маньяк корябал дальше свою рукопись, я прочитал, что же он там описывает. Оказалось, трансплантологию. Точнее, черную трансплантологию. Все о том, какие он делал пересадки и сколько ему за это платили. Понятно, будет не лишним. Покажу Демпси Салливану, тот обрадуется. Ковальски протянул мне второй листок и попросил еще. Не вопрос, пусть испишется, самому легче станет. Протянул ему третий листок. Ага. А вот тут уже интереснее. Врачебная ошибка, медицинские термины. Он совершил ошибку, и его выгнали из клиники Смита. Бывает. Смит стал его преследовать. Так, исследование необходимо закончить, так как это будущее всего человечества! Молодец, пан Ковальски! Какие громкие слова! Айди ему сделали люди Смита, некто Алоиз. Кто он такой и где работает, Ковальски-Пеппер не знает. Высокопоставленный чиновник в Ордене. Пеппер решает продолжить исследование самостоятельно. Неплохое начало. Сейчас выйдет третий лист повествования о том, как гениальный ученый кромсает проституток. Ну а почему бы нет? Это же отбросы общества, падшие женщины. Что такое жизнь проститутки на фоне мировой науки? Я бросил взгляд на Ковальски. Он увлеченно писал, уже третий лист подходит к концу. Держи, вот тебе четвертый, ни в чем себе не отказывай.

В кабинет постучали, и передо мною возник Давид Казарян собственной персоной. Где-то вдалеке за его спиной одиноко маячила фигура опера Луценко.

– Извините, Андрей, можно вас на минуточку? – вежливо спросил Казарян.

Я взял исписанные листки бумаги, протянул Ковальски четвертый лист, но он увидел вошедшего в кабинет Луценко и перестал писать. Выходя, я показал Васе свой кулак.

– Мистер Ковальски, вы пишите, не отвлекайтесь. Товарищ не понимает по-английски и не побеспокоит вас. Правда, Василий? – добавил я уже по-русски.

Вася заморгал часто-часто ресницами, отвернулся к окну и встал около двери.

– Колется? – с надеждой спросил Казарян, как только мы остались в коридоре.

Кепка у него сползла на затылок, и он поправил ее рукой. А потом и вовсе снял.

– Куда ж он денется с подводной лодки? – важно потряс я исписанными мелким почерком листами бумаги.

– Так он по-английски! – разочарованно протянул Давид. – Про наши мокрухи что пишет?

– Никаких мокрух при нем! – строго сказал я. – Он никого не убивал, он проводил научные эксперименты. Мы имеем дело со светилой медицины мирового уровня!

– О как! – подхватил тему Казарян. – На обыске у него дома инструменты нашли, препараты различные медицинские.

– Вот видишь, сдвинулось дело. А ты этого костолома сюда зачем послал? – показал я на дверь кабинета, за которым сидел Луценко с задержанным.

– Ладно, проехали, – махнул Казарян рукой, – давай вместе работать, мы же одно дело делаем!

Дело успешно реализовывалось и обрастало новыми подробностями. Ковальски заказали обед в кабинет за счет заведения, в смысле, за счет Казаряна. Яна перевели из кабинета Луценко в кабинет Казаряна, и теперь тот развалившись сидел на месте Давида. Под окнами начальника угро дежурил постовой с автоматом. Вдруг Ковальски сломает решетку и захочет прыгнуть со второго этажа на мостовую?