Андрей Кров – Сердце Андромеды, или Чёрный Цветок. Книга первая (страница 43)

Примерно год тому назад на другом конце земли у моего отца случился инсульт. Бедный старик, всю жизнь разрабатывавший ракетные двигатели для Советского Союза, так и не смог смириться с крушением великой державы. Парализованный, прикованный к кровати, он видел в красочных снах полёт могучего «Бурана», железными крыльями пронзающего космос, и по его впалым щекам текли слёзы. Мать вытирала их и умоляла меня поторопиться, чтобы застать отца живым. Но я не поехал за границу. Во мне уже произошёл надлом. Такое случается сплошь и рядом. Я не исключение. Когда почва уходит из-под ног, когда рушится мир и вся его трагедия умещается в одном сердце — оно рвётся на части. Для меня остановилось время. Я потерялся. Потерялся в своей квартире, в своём городке, в своей стране, которую захватили предприимчивые люди, в мире, где алчность заслонило небо, а на звёзды смотрят только дети, астрономы и сумасшедшие мечтатели.

Я забыл себя, своё имя и даже внешность. Пробавлялся случайными заработками и все деньги спускал на водку. Моё сознание омертвело. И только когда напивался, оживал. Передо мной вставали фантастические картины, я видел пейзажи далёких планет, космические корабли, несущиеся по межзвёздным дорогам. Меня охватывал зуд сочинительства, и, схватив ручку и бумагу, я ночи напролёт писал, писал, писал…

Я представлял Рэма в рубке корабля, озарённым светом приборов и миганием стрелок пульта управления, в навороченном комбинезоне и шлеме, он улыбался и кивал мне. Но ни разу я не смог с ним поговорить. Корабль делал петлю, выбрасывая струю синего пламени, и исчезал, проглоченный ненасытной звёздной бездной.

Когда с хмелем проходила и моя творческая активность, я пробуждался, что всегда было ужасно. Едва сдерживая крик, я как безумный рыскал глазами по обшарпанным стенам квартиры, облупленному потолку с оголённой дранкой, по углам, где шевелилась паутина и дрожала мгла, по остаткам скудной мебели, в рваных ушибах и синяках времени, и медленно успокаивался. Видения таяли в мозгу, сменяемые унылой повседневностью.

* * *

Как-то раз зимой я встретил Комлева — мы учились в одной школе, только в параллельных классах. Вечером, после рабочего дня, случайно столкнулись в подворотне и оба смутились. Комлев громко, ненатурально рассмеялся, а я ответил ему кривым щербатым оскалом. От меня не ускользнуло, как поспешно он спрятал руку за спину, чтобы не подавать её такому задрыге, как я, к тому же сопровождаемому шлейфом характерного амбре.

— Вот так встреча! Ты прям из-за угла… Я аж испугался от неожиданности.

— Да я тут так… случайно.

Говорить было не о чем, а разойтись молча было неловко. И тут Комлев хлопнул себя по лбу:

— Ба! А слыхал новость? Дементьева-то нашлась! Представляешь? На вокзале! Стоит в толпе, таращит глаза и ничего не понимает. И при этом, заметь, абсолютно голая… Ну это уж, конечно, брешут, — Комлев махнул рукой. — Народ у нас любит приврать. Но факт, что объявилась. Только ничегошеньки не помнит: где была, у кого жила, и даже как зовут с трудом вспомнила. Её менты опознали. Представляешь? Сейчас в БСМП. Лечится. Гликман приставил к ней охрану, никого не подпускает. Нет, ну ты подумай, что творится! Вот так тебя среди бела дня схватят, вколют какой-нибудь гадости, памяти лишат — и в рабство! И будешь ишачить за миску похлёбки где-нибудь на Кавказе или ещё дальше. А уж бабы! — он сделал красноречивый жест. — Представляю, что с ней там вытворяли.

— Там? — не понял я.

— Ну там, где пропадала. Подпольных борделей и притонов у нас полно, вот и крадут девок, бизнес делают…Ужас!

Комлев ушёл, размахивая руками, как мельница крыльями, и было видно, что рассказанная история его самого разволновала.

А я остался стоять, прислонившись к стене, разрисованной красно-чёрными линиями граффити. В каменной арке было темно и сыро, в узкую щель над домами проглядывал краешек неба. На нём горели три звёздочки. Я смотрел на них и чувствовал, как меня пробирает дрожь. Я не понимал ещё того, что произошло, и как к этому относиться. Тем не менее тело моё сделалось ватным, новость как будто вытянула из меня все силы. Но это была не моя реакция, а кого-то другого, кто сидел во мне и бил тревогу: случилась катастрофа. Он, этот другой, уже всё знал и понимал. А я — нет. Он решил, что всё зря, что не было никаких пришельцев, не было похищения, а если и было, то его объяснение разрушало главное — веру, то есть всё!.. Нет, нет. Если так думать, можно сойти с ума, а мне нужны ответы. Радовало одно: больше никаких тайн! Геля всё знает. Она объяснит. И тогда в этой истории будет наконец поставлена точка.

Я нагнулся, зачерпнул снега и до красноты растёр лицо и руки. Через некоторое время редкие прохожие видели мою наклонённую фигуру, с низко посаженной головой и поднятыми плечами, устремлённую в торопливом шаге вперёд, по ветвистым улицам медленно засыпающего города.

* * *

Первым делом я решил прибраться в квартире: вид убитого жилья, где грязь лезла отовсюду, пробудил забытое чувство брезгливости. Вооружившись ведром, тряпкой и веником, я с остервенением драил полы, сметал пыль, протирал мебель, извлекая из-под неё залежи всякой дряни, которая не хотела освобождать насиженные места.

Через час переместился на кухню. Из осколка разбитого зеркала, висевшего над раковиной, на меня глянуло испитое лицо с жёлто-зелёными мешками на бескровных скулах. Я поморщился, и десятки тонких ломанных морщин, собравшись в сетку, придали лицу совсем нечеловеческое, звериное выражение.

Я пошёл в ванную и включил душ. Вода с радостным шипением ударила в пожелтевшее брюхо старой ванны, заплескалась, забурлила, засмеялась, как узник, увидевший свет после многолетней отсидки в каменном узилище. Сцепив зубы, я шагнул под ледяную струю.

На следующий день, встал рано, оделся, взглянул на себя в осколок зеркала и, согласившись с тем, что увидел, вышел из дома. Дождался бесплатного автобуса, «резервационного» ядовито-жёлтого цвета, который курсировал между остановками с интервалом в тридцать минут, сел в него и долго ехал в сторону Юго-Западного рынка.

В БСМП, больницу скорой медицинской помощи, я вошёл с центрального входа и огляделся. Было многолюдно. Возле аптечного ларька, продуктового киоска и гардероба шевелились очереди. На пластиковых стульях вместе с посетителями сидели больные в цветастых спортивных костюмах и домашней обуви.

В окошке регистратуры мне сообщили, что Ангелина Николаевна Дементьева лежит в неврологии, в восьмой палате. Чувствуя возрастающее волнение, я пошёл по этажам и коридорам. На лестничных клетках гулял сквозняк и пахло окурками. Все, кого я встречал по пути — врачи, медсёстры, нянечки, больные — казалось, смотрели на меня с недоумением и вопросом: что он здесь делает? Зачем пришёл?

Когда над дверями, грубо выкрашенными белой краской, я прочёл "Неврологическое отделение", захотелось отдышаться и унять тремор в руках, как будто позади остался трудный путь восхождения на пик Эвереста. Я остановился, упёрся локтем в стену. Молодая девушка в белом халатике сострадательно спросила:

— Вам плохо?

— Плохо, — ответил я и тут же, спохватившись, затряс головой. — Нет-нет, всё хорошо. Спасибо.

Через минуту я оторвался от стены, как отрывается от костыля безногий, делая свой первый шаг на протезе.

Возле восьмой палаты сидел спортивный молодой человек и сонными глазами смотрел в окно.

— Тебе чего, мужик? — резко поднялся он, перегораживая мне дорогу.

— Это какая палата? — спросил я с притворным простодушием.

— Какая-никакая, а не твоя. Проваливай отсюда!

В это время у охранника зазвонил телефон. Он достал трубку и стал слушать, иногда вставляя короткое "да".

Я покинул отделение, свернул в какой-то длинный переход и увидел Гликмана. Он шагал мне навстречу вместе с врачом — высоким дядькой, с круглой, как мяч, наполовину лысой головой. Прятаться было поздно, но Глиман меня не узнал. Сам он мало изменился, пожалуй, в нём только прибавилось лоска и барственности, свойственной людям при деньгах и власти.

Всю дорогу мне казалось, что Гликман вспомнит меня и устроит погоню. Я озирался и почти бежал по кишкообразным, путанным переходам, этажам, лестничным пролетам больницы. Это было странно. Потому что я не испытывал ни капли страха, а только приятное волнующее чувство, какое бывает у человека, выходящего из комы и заново обретающего способность видеть, дышать, слышать. За три года я не заметил, как оброс коконом, точно насекомое, и теперь от моего тела отваливались огромные присохшие куски.

Я должен был встретиться с Гелей во что бы то ни стало. Я готовился к встрече, искал её.

Прошло две недели. Гелю выписали из больницы. Теперь она находилась дома под присмотром матери и гликмановских нукеров. Охрана день и ночь торчала у подъезда, следила за каждым, кто подходил к домофону. Когда я набирал номер телефона, трубку неизменно брала Валентина Николаевна. Но я не сдавался. Я ждал случая.

Прошёл месяц. Один раз я увидел Гелю издали, когда она садилась в машину. После видел ещё несколько раз, но подойти и заговорить с ней один на один никак не получалось. Мне удалось познакомиться с тётей Клавой, соседкой Дементьевых по лестничной клетке, простодушной и любопытной пенсионеркой. Она в живых красках, пересыпая рассказ собственным домыслами, поведала мне всё, что знала. Что после прохождения восстановительного курса Геля вполне оправилась и уже вышла на работу — редактором губернского канала местного телевидения. Что она по-прежнему ничего не помнит из времени отсутствия, напоминание о котором вызывает у неё тревогу и сильные головные боли.