Андрей Кошелев – Константин Великий. Равноапостольный (страница 9)

– Только ступай осторожнее, о Божественная, – прошептала Дая.

Сама она распустила волосы и оделась во все черное. Дворец был оживлен, но рабыня пустыми коридорами и лестницами провела императрицу в подземелье, где начинался тайный ход. Дая сняла факел со стены. Они прошли в дальнюю темную комнату, заваленную старой рухлядью. Рабыня отодвинула неприметную полку и отворила скрытую за ней дверь.

Спустившись по крутой лестнице, они оказались в туннеле. В ноздри ударил затхлый смрад. Фаусту чуть не стошнило. К счастью для нее, ход оказался коротким. Вскоре повеяло свежим воздухом. Они увидели впереди край предзакатного алого неба. Дая достала две маски, закрывавшие глаза и нос. Простую мраморно-белую она протянула императрице, вторую, состоящую из золотистых чешуек, надела сама. У выхода их ожидал паланкин с двумя коренастыми носильщиками в темных, закрывавших все лицо масках. Фауста схватила рабыню за плечо.

– Ты говорила, ни одна живая душа не узнает, что я покидала дворец, – прошипела она.

– Нельзя идти пешком, – прошептала Дая. – Это надежнейшие из людей Публия Лукиана. Они не знают, кто мы и куда именно направляемся. Даже под пытками из них ничего не вырвать, они не смогут указать на тебя, о Божественная.

Рабыня много на себя брала, императрице это не нравилось, но она слишком далеко зашла, чтобы развернуться и уйти. Они сели в паланкин. Ехали молча по безлюдной тропе. Фауста вопреки желанию задремала под мерное укачивание.

Дая разбудила ее, тронув за плечо. Императрица растерянно оглянулась, она не могла понять, как долго их несли. Уже полностью стемнело, пахло сыростью, паланкин окутывал туман, из которого выступали темные стволы деревьев.

«Где-то рядом река», – подумала Фауста.

Рабыня аккуратно взяла ее под руку и повела сквозь туман. Было почти ничего не видно, но Дая, судя по всему, знала дорогу наизусть. Она шла уверенно, помогая обходить кочки, перешагивать торчащие из земли корни, уклоняться от ветвей. Впереди замигали огни, послышалась музыка и голоса. Фауста с Даей вышли к берегу реки. На них повеяло жаром костров, на которых, источая аромат, жарилось мясо, кипели котлы со снедью. Люди в масках и разноцветных одеждах ели, веселились, играли на шестиструнных лирах и флейтах Пана[5]. Императрица не видела лиц, но по речи, жестам, осанке поняла, что перед ней представители знатных семей либо те, кто, как Дая, много лет прислуживал им, переняв их манеры. Увидев Фаусту с рабыней, они бросили свои занятия и припали на одно колено.

– Приветствуем тебя, госпожа! – нестройным хором воскликнули они.

Императрица сверкнула глазами на Даю, но та спокойно улыбнулась и шепнула на ухо:

– Они преклоняются перед невестой Станаэля. А кто под маской – не важно.

Фауста поняла, что из всех только она полностью в белом. Императрица жестом призвала их подняться. Они с Даей прошли вперед. У воды стоял высокий, выкрашенный в красное деревянный трон. Рядом с ним были сложены вязанки хвороста и дров. Зашуршали ветви. Из-за деревьев вышел низкий костлявый старик с жидкой седой бородкой и хищным носом. В руках он держал длинный коряжистый посох. Ему все кланялись, Фауста последовала общему примеру.

– Это Агвар, – шепнула Дая, – жрец Станаэля.

Старик подошел к вязанкам хвороста, чиркнул чем-то зажатым в тонких морщинистых пальцах. Сверкнула искра, заплясал тоненький огонек.

– Кто пришел просить милости Станаэля? – низким голосом спросил жрец.

– Я! – воскликнул высокий худой юноша, подходя к старику; голос его дрожал от волнения. – Пусть он дарует мне славу и успех!

– Мальчишка мнит себя великим поэтом, – усмехнувшись, сказала Дая на ухо Фаусте. – Я его узнала.

Юноша протянул жрецу свиток со своими лучшими стихами. Старик поднес пергамент к огоньку. Он разгорелся не сразу, но затем вспыхнул ярким пламенем. Жрец улыбнулся, словно огонь не жег, а только щекотал ему руку. Молодой поэт смотрел, как погибает его труд, с болью и нетерпением.

– Станаэль принимает твой дар, – произнес жрец, бросив почерневший свиток.

Вперед вышла стройная румяная девушка:

– Я прошу помочь мне найти мужа, состоятельного и уважаемого!

В ладони она сжимала воробьиные перья. Жрец кивком велел ей бросить их в огонь, который все разрастался и своими языками уже лизал соседние вязанки хвороста.

– Владыка принял твой дар!

Женщина с пробивающейся сединой в волосах умоляла спасти ее молодость и красоту. Она преподнесла в дар цветок, выращенный своими руками. Толстый пухлощекий мужчина просил успеха в торговых делах. Он долго не мог решиться кинуть в пламя свой первый заработанный золотой. Жрец рассердился и грубо ткнул его коряжистым посохом в грудь. Старик оказался на удивление силен, мужчину отбросило на несколько шагов. Лишь тогда он швырнул монету из-за спины следующего просителя. Фаусте показалось, что она услышала, как зашипело золото, хотя огонь еще не настолько разошелся, чтобы расплавить его.

– Вы все получите то, что желаете! – объявил жрец. – Станаэль никого не забудет!

Императрице хотелось поскорее подойти, но Дая удержала ее:

– Ты должна быть последней, о Божественная.

Молодой сутулый мужчина с темными курчавыми волосами просил мудрости. Он бросил в пламя шкуру змеи; язычки костра сделались зелеными. Женщина с неприятным хрипловатым голосом с отчаянием взывала к мести: подруга увела у нее мужа, а тот забрал детей. Она принесла тонкую острую иглу. Приняв дар, огонь заалел.

Вскоре для Фаусты все смешалось: люди, подношения, просьбы… Ее заворожило пламя. Оно разрасталось, переливаясь разными оттенками, и, казалось, тянуло к ней свои невидимые лапы. Императрица не сразу заметила, что голоса стихли. Почитатели Станаэля обернулись к ней и расступились.

– Подойди, дочь моя, – ласково обратился к Фаусте жрец. – Что ты хотела бы попросить у нашего господина?

Императрица растерялась. Дая мягко взяла ее ладони в свои и повела за собой. Они вместе прошли несколько шагов, затем рабыня так же плавно отступила. Дальше Фауста двинулась сама.

– Ребенка, – пробормотала она, подходя к жрецу, затем добавила уже тверже: – Сына! Я хочу родить сына, здорового и крепкого!

Старик вздохнул:

– Ты просишь Станаэля сотворить новую жизнь. Подобную честь надо заслужить. Что же ты преподносишь ему, раз просишь так много?

Императрица лишь сейчас обнаружила, что Дая вложила ей в руки два флакона и гребень, принадлежавший Констанции.

– Волос моего врага, слезу отца и кровь невинного ребенка, – сказала Фауста.

Старик внимательно посмотрел на дары, а затем медленно произнес:

– Ты многое отдаешь, и за это тебе воздастся!

Он указал на огонь. Императрица бросила в него дары, и пламя вспыхнуло синим.

– Приди же, приди, Станаэль, владыка мира сего! – воззвал Агвар; к нему присоединились все остальные.

Заиграла музыка. Деревья зашелестели, появились юноши, обнаженные по пояс. Они вшестером несли большую амфору. Почитатели Станаэля обрадовались им едва ли не больше, чем жрецу. Все, кроме музыкантов, взяли кубки. Старик вручил Дае позолоченную чашу. Юноши поставили амфору, откупорили ее и стали разливать вино. Вокруг сгрудились поклонники Станаэля. Множество рук жадно тянули кубки.

Дая с удивительной легкостью вынырнула из толпы с наполненной до краев чашей. Она поднесла ее Фаусте. У вина был резкий пряный запах. Она сделала глоток, напиток обжег ей горло. От неожиданности императрица чуть не выронила чашу, но рабыня успела ее подхватить.

– Не торопись, пей по чуть-чуть, – посоветовала Дая. – Ты почувствуешь, это приятно. Только обязательно испей до конца!

Фаусту бросило в жар, голова закружилась. Но питье и вправду стало в удовольствие. Оно больше не обжигало, а грело, наполняя тело томящим теплом. Императрица отняла от губ опустевшую чашу, и ее повело в сторону. Она упала бы, если бы Дая не поддержала ее.

– Дыши глубоко, – прошептала рабыня. – Сейчас пройдет.

Фауста закрыла глаза и некоторое время стояла не шевелясь, сосредоточившись на вдохах и выдохах. Ей полегчало. Музыка превратилась в какофонию. Цельная мелодия распалась на бессвязные, режущие слух звуки. Музыканты, уже опоенные особым вином, играли исступленно, забыв обо всем, подчиняясь рвавшейся изнутри грубой страсти. Поклонники Станаэля объедались, хватая шипящее мясо и снедь из кипящих котлов, не обращая внимания на ожоги. Вино текло ручьями по подбородкам и шеям. Все лихорадочно плясали то поодиночке, то собираясь в хороводы. Императрице вдруг стало весело. Ее потянуло присоединиться к общему безумию, но Дая не пускала.

– Ты должна беречь себя для Станаэля! – твердила рабыня.

– Приди, приди, владыка мира сего! – продолжал взывать жрец. – Мы ждем тебя, повелитель!

С каждым его призывом огонь разгорался еще жарче, а веселье становилось все более безудержным. Поклонники Станаэля стали жадно целоваться, срывать одежды, падать на землю в объятиях друг друга, сплетаясь в подобие змеиных клубков. Старик бросил в пламя щепоть порошка; на несколько мгновений огонь стеной взвился до небес.

– Взирайте, наш повелитель здесь! – воскликнул жрец, указывая на красный трон.

На нем восседала высокая темная фигура, укрытая черной козлиной шкурой, в рогатой маске Вакха. У Фаусты кровь застыла в жилах. Воцарилась тишина, слышалось только журчание воды и потрескивание дров в кострах. Все, кроме императрицы, упали ниц, уткнувшись лбом в землю. Темная фигура перстом указала на Фаусту.