Андрей Коробейщиков – Светление (страница 8)

ДСП «БОРОВОЕ».

Детские сельские поселения на самом деле представляли собой обычные детские дома, которые располагались в крупных селах и деревнях. Если под них не могли отвести большие избы, то детей расселяли прямо в деревенских школах, установив в тесном зале несколько рядов металлических коек. Грудных детей раздавали по сельским семьям. Наше ДСП возглавлял директор-воспитатель – Алевтина Георгиевна. Раз в неделю в школу приходил на медосмотр местный врач. Повар в ДСП тоже был свой – инвалид по глухоте Федот Федотыч. Приготовление пищи он совмещал с хозяйственной деятельностью. Хотя и то и другое очень сильно зависело друг от друга – продуктов на детдом выделяли не много, и Фефе, как мы называли его за глаза, приходилось проявлять чудеса смекалки, чтобы накормить нашу разновозрастную команду. При ДСП была закреплена корова, над которой Фефе практический трясся, как пират над сундуком сокровищ. Хотя, честно говоря, она и была для нас сокровищем – благодаря Нюрке мы и жили, все тридцать семь человек. А благодаря Фефе обходились в отсутствии нормальной еды заготовками его собственного производства – летом наш завхоз проводил почти все свое время на огороде, за школой, и в лесу, где собирал различные травы, грибы и ягоды. Именно благодаря его навыкам мы иногда пили травяные сборы и морсы, ели папоротник и разные вкусности – типа варенья из тертых одуванчиков. Все это помогало нам выжить, потому что многие из нас были истощены и ослаблены. На это время Фефе превратился для нас в отца, а Алевтина Георгиевна в маму. Хотя… никто не мог заменить мне, да и всем остальным, наших потерянных родителей. Именно поэтому, когда наступал вечер, и мы укладывались спать, из-под многих одеял слышались приглушенные звуки рыданий – дети никак не могли понять, почему так случилось, что их лишили самого дорого в этой жизни. Для того чтобы хоть как-то скрасить это настроение, ситуацию обычно спасал самый старший среди нас, Костя Комов. Когда свет в зале гас, он первый подавал голос:

– Эй, мальки, ну хорош плакать. Что бы родители ваши о вас подумали, если бы услышали?

– Что мы по ним скучаем, – дрожащим голосом произнесла из темноты Лена Самойлова.

– Ну, понятно, скучаем. Только что толку от того, что мы слезы тут будем лить? Нам наоборот, держаться надо, родителей наших поддерживать.

– Это как это, поддерживать? – раздался чей-то голос из темноты.

– А так, – было слышно, как Комов откинул одеяло и сел на кровати, – думаете легко им там сейчас? Уверен, они тоже думают о нас, постоянно. И хотят, чтобы у нас все было хорошо. Может быть, они даже чувствуют, что с нами происходит. И если мы будем плакать, будем слабыми, они тоже будут слабеть. А им нужны силы, чтобы сражаться с фашистами. Поэтому нам надо держаться, нам нужно помогать им хотя бы так.

– Я бы хотел быть сейчас вместе с ними, чтобы тоже бить фашистов, – пробормотал из темноты Юра Вольнов. Все замолчали, и в этой тишине было слышно, как продолжает плакать маленький Савелий Зубов.

– Савик, перестань! – в голосе Комова не было раздражения, наоборот, в нем сквозили теплые нотки, – иди сюда, давай ко мне, под одеяло.

Послышалось шлепанье босых ног, и пятилетка Савелий забрался в кровать к Косте.

«Прямо как я к своему отцу» – подумал я, и на меня опять нахлынула волна удушающей грусти. Но плакать было нельзя. Я был здесь одним из старших. Поэтому я просто сжал зубы и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, загоняя слезы и тоску глубоко в себя.

– Придет и наше время, – прошептал Комов, – подрастем и будем фашистов давить!

– Ты думаешь, война будет так долго? – спросила Самойлова.

– Нет, конечно! – фыркнул Комов, – наша армия их раздолбает! Только я, когда вырасту, все равно буду с ними воевать! Во всем мире! Чтобы нигде больше не было вот так, как с нами.

– Это как это? Во всем мире? – осторожно задал вопрос Вольнов.

– А так. Буду искать их, где бы они ни прятались, и уничтожать! – Комов говорил с такой убежденностью, что все поняли – фашистам придется туго.

– А как вы думаете, фашисты, они вообще люди? – спросила Зина Колосова, старшая из девочек, – я вот часто думаю об этом. Что им от нас надо? Что им в своей Германии не живется? Зачем воевать? Зачем людей убивать? Ради чего?

– Нелюди они, – мрачно пробормотал Комов, – внешне как люди, а внутри – чудовища.

– А ты откуда знаешь? Ты живого фашиста видел?

– А мне не надо на них смотреть! Я на дела на их смотрю – на нас с вами вот. Почему-то наши отцы к ним с войной не пошли, это они на нас поперли.

– А мне страшно, – Самойлова вздохнула, – а вдруг они победят? Что тогда с нами будет? С нашей страной?

– Не победят! – с уверенностью отрезал Комов, – Нас никто никогда не победит! Мы им никогда не сдадимся! Никому! Кто к нам с мечом придет, от меча и погибнет! Правда, Савка?

Пятилетний Зубов промолчал, уткнувшись наголо стриженой головой в плечо старшему товарищу.

Четвертый день озноб, вызванный сильной температурой. Болею. Уже два дня лежу в кровати, закутанный в два одеяла. Почему-то все время хочется спать. Алевтина Георгиевна говорит, что это хорошо, что сон лечит. Опять проваливаюсь в зыбкую дрему. Перед глазами возникают и тают образы, похожие на сны. Но это не сны. Я знаю это, потому что не сплю. С одной стороны, я слышу все, что происходит в зале, с другой – вижу перед собой яркие картинки. Вот все вокруг заволокло туманом. Он стоит передо мной сплошной стеной. Но мне не страшно. Я знаю, что за этой стеной что-то очень хорошее и совсем не страшное. Там кто-то был, за пеленой тумана. Я чувствовал там чье-то присутствие. Но это были не тени, пугающие меня по ночам. Это был кто-то из своих. Я даже подумал, что это отец там, в клубах тумана, стоит и ждет, пока я сделаю шаг вперед, пройду сквозь дымчатую стену.

– Папа, я иду!

Я шагаю вперед, и туман окутывает меня с головой. Я чувствую, что зал с кроватями и мокрыми от пота одеялами остался где-то позади. Я проваливаюсь в сон, в котором отец. Он где-то здесь. Его нужно просто найти. Я иду вперед, выставив перед собой растопыренную ладонь.

– Папа! Папочка, ты где?

Я кричу, и туман расступается от звука моего голоса, опадает у моих ног невесомыми клочками. Прямо передо мной стоит человек. Солдат. Он одет в старую гимнастерку, на его голове фуражка, через плечо перекинута свернутая в скатку шинель. За другим плечом висит винтовка. Папка? Я пристально всматриваюсь, но не могу разглядеть его лицо. Солдат тоже стоит в клубах тумана, витающих вокруг него словно сонм драконов, окутывающих незнакомца дымчатыми крыльями. Я понимаю, что не могу разглядеть лицо солдата, потому что оно скрыто за повязкой. На ней кровь. Он ранен? Солдат делает шаг вперед. Я испуганно отступаю. Эта фигура пугает меня. А он протягивает ко мне руки, словно приглашает подойти и обнять его. Кто это? Папа, это ты? Нет, этот солдат выше моего отца. Что делает этот страшный человек в моем сне? Я боюсь и одновременно… не боюсь. Странное чувство. Я понимаю, что этот солдат не фашист. Несмотря на свое странное обмундирование, этот воин явно был нашим.

– Кто ты? – пытаюсь спросить я его, но не могу произнести ни слова. Горло будто перевязали крепким ремнем. Тогда я делаю шаг назад и снова оказываюсь в плену тумана.

– Его-о-р… – тихий шепот издалека. Голос знакомый, хотя я ни разу не слышал его. Может, это все-таки отец? Я делаю усилие и… просыпаюсь. Унылые стены, сверху побеленные известкой, снизу выкрашенные ядовито-синей краской. Серый потолок. Я натягиваю на лицо едко пахнувшее одеяло и опять закрываю глаза. Странный сон. Перед внутренним взором лицо незнакомца, закутанное окровавленной повязкой. Что поразило меня в нем? И тут я вспоминаю. Глаза. У солдата были светлые и очень добрые глаза, смотревшие на меня с грустью.

К вечеру температура усилилась. Врач сказала Алевтине Георгиевне, что нужно ставить антибиотики, иначе я долго не протяну. Я слышал, как они шептались, выходя из зала, а меня опять накрыла волна горячей дремы, словно растапливая мое тело и унося меня в яркие видения, в которых не было войны и не было этого унылого помещения, изрядно надоевшего мне за время болезни.

Сон, в котором я оказался, был просто чудесным. Безграничное зеленое поле, заросшее травой и разнообразными цветами, среди которых было особенно много ромашек, раскинулось у моих ног подобно разноцветному ковру. Над головой раскинулось лазурное небо с пушистыми облаками. Светило яркое солнце. Было радостно и спокойно. Впервые за последний год появилось ощущение, что я дома. А может быть, я уже умер?

– Ты не умер.

Я разворачиваюсь. Напротив меня стоит мальчик, примерно моего возраста. Белая рубашка, темные брюки, короткая прическа. Явно не из наших. «Дэеспешников» всех стригли наголо. И одежда у нас была поскромнее. На деревенского он тоже не похож. Он стоял и рассматривал меня, щурясь от ярких солнечных лучей.

– Я не из деревни, – проговорил он, словно прочитав мои мысли, – я живу здесь.

Он обвел рукой поле с цветами.

– А что это за место? Где мы? – произнес я и удивился собственному голосу. Было непривычно осознавать себя во сне.

– Это не сон, – мальчик качает своей светловолосой головой, – Ты здесь, потому что этого места не существует в твоем мире. Тебя и самого там уже почти не существует. Ты уходишь.