Андрей Коробейщиков – Светление (страница 3)

ТЕНИ ПРОШЛОГО. ПРЕДКИ.

«Поток, вечно несущий свою службу, хранит воспоминания о людях и судах, которые поднимались вверх по течению, возвращаясь домой на отдых, или спускались к морю, навстречу битвам».

Джозеф Конрад, «Сердце тьмы»

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ.

ЧАСТЬ 1. «РУССКИЕ НЕ СДАЮТСЯ!».

«АТАКА МЕРТВЕЦОВ». 1915 г. Осовец. Лето.

«Русские могут казаться недалекими, нахальными или даже глупыми людьми, но остается только молиться тем, кто встанет у них на пути».

Уинстон Черчилль.

Меня зовут Петр Алексеевич Семенов. Я – рядовой тринадцатой стрелковой роты 226-го пехотного Землянского полка. Почему я так подробно представляюсь? Потому что я знаю, что скоро меня не станет. Поэтому я хочу, чтобы ангел, сидящий где-то совсем недалеко от меня, запомнил мое имя и сохранил память обо мне среди этого безумия, пропахшего порохом, гарью и кровью. Я не могу писать, поэтому, пользуясь случаем и очередным недолгим затишьем от постоянных обстрелов, разговариваю сам с собой. Потому что по-другому здесь нельзя. Иначе – можно сойти с ума. Поэтому мы стараемся говорить друг с другом, когда появляется такая возможность. Мы – это солдаты защитного гарнизона Осовецкой укрепной позиции. Нас постоянно обстреливают. Мы научились делить это время на «черное» и «серое». Есть еще и «белое» время, но его мы связываем со сном, единственным местом, где можно хоть немного передохнуть от ужаса этой войны. «Серое» время либо наполнено ожиданием атаки, либо обстрел ведется в основном из стрелкового оружия и пулеметов. Это время совпадает с попытками немцев атаковать крепость. Пули с отвратительным чмоканием бьются о каменные своды крепостных стен, но мы уже почти перестали обращать на них внимание. Этот звук стал нормальным для нас. Более того, он позволяет вытащить из ушей скомканные тонкие тканевые лоскуты – «жуты», которые не дают нам оглохнуть с наступлением «черного» времени пушек. Гул в ушах стоит постоянный. Даже когда на несколько минут полностью затихают немецкие орудия, мы продолжаем слышать их отвратительные голоса. Я уже не помню, как звучит тишина. Когда «жут» оказывается в руке, первым делом смотришь на него – нет ли крови. Кровотечение из ушей тоже стало у нас обычным делом. На броневых батареях почти все артиллеристы уже ничего не слышат. Такова цена нашей стойкости. Встряхнув «жут» (они еще защищают уши от попадания туда песка и пыли), зажимаешь его в кулаке и осматриваешься по сторонам. Если есть с кем поговорить, делаешь это немедленно – до следующего смертельного града раскаленного металла может быть слишком мало времени. Тогда «жуты» снова оказываются в ушах, и ориентируешься только с помощью зрения. Собеседники постоянно меняются. Тех, с кем ты разговаривал вчера, уже сегодня могут везти на телегах под пыльной накидкой за пределы крепости, на обширное солдатское кладбище. На их место приходят другие – солдаты из других гарнизонов или ополченцы. Почти каждую ночь кого-то вывозят из крепости, и кто-то приходит на их место. Я здесь уже несколько месяцев. Я почти привык к этому аду, который творится здесь. Хотя, привыкнуть к этому, наверное, невозможно. Меня просто «обстреляли» – я перестал вздрагивать от свиста пуль и исчез липкий и удушающий страх смерти, свойственный «необстрелянным» новичкам. Ну, то есть страх смерти остался, но он стал каким-то другим. Смерть стала неизбежной. И когда ты понимаешь это, что-то внутри перестает трястись и дурманить голову. Ты просто ждешь своей минуты. Не пытаешься бежать от нее, не пытаешься ее приблизить – просто ждешь, когда она наступит. Именно в эти моменты начинаешь всей душой, искренне, верить, что Господь отмерил для тебя определенное время – неважно «серое» или «черное» – и ты просто смиренно ждешь, когда все произойдет. Поэтому обычно солдаты просят в молитвах о быстрой смерти. Насмотревшись на отрубленные взрывом руки или ноги, на загноившиеся страшные раны и наслушавшись криков раненых и умирающих, начинаешь завидовать тем, кого смерть забирает в одно мгновение. Но вот один из моих постоянных собеседников, трижды посеченный осколками Иван Рогов, утверждает, что мучительная и тяжелая смерть – это высшее достоинство для солдата. Что на том свете таких бойцов ангелы встречают особо, воздавая им почести за мужество и долготерпение. Возможно, это и так. Скоро нам всем представится возможность проверить это. Почему я думаю, что мы все умрем? Потому что в этом кипящем котле невозможно выжить! То, что мы еще живы, вообще выше моего понимания. Это место и эти люди рядом со мной держатся каким-то чудом, какой-то высшей благодатью, наличием которой только и можно объяснить все происходящее с нами. Я и мои товарищи очень часто видим или чувствуем присутствие рядом чего-то зыбкого, еле видимого, словно легкий летний ветерок, задрожавший над землей. Иногда мы даже видим, как этот ветерок обретает облик, похожий на человека. Мгновение – и фигура растворяется в воздухе. Если бы мы не разговаривали друг с другом, и не делились своими мыслями, то подумали бы, что сходим с ума. Но разговоры позволяют не только выталкивать на поверхность жуткое напряжение, царящее внутри, но и удерживать друг друга от сумасшествия. Вот взять, например, эти фигуры в воздухе. Кто они, эти незримые сущности? Ангелы, наши Хранители, души убитых товарищей? Иногда, когда я вот так лежу в казарме, завернувшись в пыльную шинель, пытаясь заснуть, и то начинаю разговаривать с самим собой. Мне кажется, что кто-то невидимый лежит рядом со мной, напротив, и молча слушает все, о чем я тихонько бормочу себе под нос. Иногда мне даже кажется, что я чувствую его дыхание. Тогда я широко раскрываю глаза и всматриваюсь в темноту перед собой, надеясь увидеть своего немого собеседника. Но тщетно. Ангелы скрывают от нас до поры свое присутствие.

За окнами подвала слышится заунывный свист, и земля поднимается и опадает, издавая страшный гул. Все, на смену «серому» времени приходит «черное». Время артиллерийского обстрела и бомбардировок с аэропланов. Мой сосед справа даже не просыпается. Все так измотаны этой войной и уже привыкли к взрывам бомб, что тело и мозг уже не реагируют на очередную атаку. Как это чудесно – провалиться в сон, хотя бы на какое-то время выпасть из жуткой реальности. Во сне, если повезет, нет войны, там дом, родные и близкие. Только мысли о них спасают нас, заставляют жить и сопротивляться. Только мысли о них…

Насколько я знаю, немцы впервые атаковали эту крепость в сентябре 1914-го. Из Кенигсберга были переведены орудия большого калибра, которые обстреливали крепость в течение шести дней. Но охранный гарнизон был усилен – крепость имела важное стратегическое значение. Она прикрывала дорогу на Белосток, откуда открывались Гродно, Вильно, Минск и Брест, являясь, по сути, единственной преградой на дороге немецких войск, планировавших сразу глубоко войти на территорию России. Но немцы не учли сразу несколько обстоятельств: выгодное расположение крепости – она стоит на высоком берегу реки Бобер, а все остальное пространство представляет из себя заболоченную местность, миновать которую войсковому объединению практически невозможно, и дух ее защитников – у ворот Осовецкого бастиона войска Германской империи натолкнулись на ожесточенное сопротивление, невиданное ими за всю историю военной кампании. Так, в январе началась осада крепости. Ее сразу же накрыли плотным огнем артиллерии и непрекращающимися атаками аэропланов.

Когда я попал сюда, солдаты гарнизона тут же просветили меня относительно мощи нападающих: нас обстреливали сразу свыше пятидесяти мощных орудий и несколько «Больших Берт», ужасающих пушек, стреляющих снарядами весом около пятидесяти пудов и оставляющих воронки глубиной в два человеческих роста. Когда я испытал мощь такого снаряда, разворотившего бетонный свод западной казармы, я понял, что такое животный страх. Это когда что-то внутри тебя начинает жить другой жизнью и судорожно ищет выход подальше, прочь из этого места. Потом взрывы становятся частью повседневной жизни.

Насколько я знаю, командование поставило перед гарнизоном сложную задачу – продержаться в этом аду хотя бы несколько дней. Крепость держится уже полгода. Она почти разрушена, но дух ее защитников до сих пор не сломлен. И теперь я знаю, что придает силы человеку в этом мире – осознание ответственности за своих Родных, за свое Отечество, за свою Веру. И когда тебе уже так страшно, что ты почти еле дышишь, когда ты изможден голодом, обстрелами, ранами, и умереть становится проще, чем выжить, ты думаешь о них, о тех, кто остался дома – и что-то внутри шепчет – не сейчас, ты должен жить! Пока живешь ты, живут они! И ты берешь винтовку и опять идешь к бойницам, туда, где смертью пропитан каждый дюйм земли под ногами. Я закрываю глаза, и перед внутренним взором встает город моего детства. Там солнечно и спокойно. Вот и я, лет десяти от роду, бегу по каменной улице в тенистый палисадник. А может, это не я, а мой сын? Ему сейчас как раз десять. Но почему он в моем теле? Мы оба, словно в одном мальчишеском теле, в городе моего детства, где нет войны. Война…

Моя голова качается из стороны в сторону, и не понятно, от очередного взрыва или от того, что меня трясет сосед по койке.