Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 9)

В наступившей гробовой тишине звон его кружки о дерево стола прозвучал как выстрел. Потом — вздох, прошедший по залу, и тихие, сдержанные аплодисменты. Не было ликования, было понимание. Лев сжал кружку так, что костяшки побелели. Юдин сказал то, что он сам боялся продумать до конца. Они были не творцами утопии, а простыми людьми, латающими разорванную в клочья шкуру человечества. И эта работа никогда не кончится.

После паузы поднялась Катя. Она не стучала, просто встала. Разговоры смолкли сразу — её уважали и немного побаивались.

— Я подниму… не за победу, — начала она тихо, и её голос, чистый, без хрипотцы, всё равно нёсся в самый конец зала. — Победа — она там, за тысячу вёрст отсюда. Её добыли другие. Я подниму за тишину. — Она сделала маленькую паузу, дав всем вглядеться в её серьёзное, бледное лицо. — За ту тишину, что сейчас в наших палатах. Где не стонут раненые. Где не кричат санитары, вызывая носилки. Где не плачут матери, получившие похоронку. И… — голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, — и за тех, кто остался на полях. Кто навсегда стал частью этой земли, которую мы с вами… — она запнулась, подбирая неказённое слово, — которую мы пытались защитить вот этим. Скальпелем. Пенициллином. Шприцем. Чтобы мы помнили их. И чтобы наша работа — каждый спасённый ребёнок, каждая снятая боль, каждый сделанный без страха вдох — была им, ушедшим, единственной и самой честной памятью. Просто… за жизнь.

Она села, не дожидаясь реакции. Сначала была тишина. Потом кто-то всхлипнул. Потом — гром аплодисментов, нестройных, но яростных. Лев положил свою руку поверх её руки, лежавшей на столе. Она была холодной, как лёд.

— Ну а я — за щуку! — рявкнул Сашка, вскакивая с места, уже изрядно хмельной. — Чтобы она не последняя была! И чтобы наш «Ковчег» — никогда не тонул! Ура, товарищи!

«Ура» подхватили с облегчением, смехом, грохотом скамеек. Напряжение спало. Гармонь снова завела плясовую. Лев откинулся на спинку стула, наблюдая, как кругом льются разговоры, смех. Его тост был. Но он останется на завтра. На рабочем совещании. Сегодня же он был просто частью этого большого, шумного, дышащего единым дыханием организма, которому разрешили на несколько часов забыть о язвах, ранах и смертях.

После общего праздника, чета Борисовых пошла к себе. Их пир продолжался, но теперь в кругу родителей. В квартире пахло чаем, выпечкой и той же ароматной рыбой, принесенной Катей. Сидели скромно, делились впечатлениями о Москве.

В кухне, у открытого окна, стояли Лев и его отец, Борис Борисович.

Отец держал в руках не чашку, а стакан с недопитым холодным чаем. Он смотрел не на сына, а в тёмный прямоугольник окна, за которым тускло светили фонари институтского городка.

— Ну, сынок. Или теперь товарищ генерал-лейтенант. — Борис Борисович произнёс это с легкой, доброй улыбкой. — Теперь ты старше отца по званию, — в уголке его глаза дрогнула та самая, едва уловимая, сухая усмешка, которую Лев научился распознавать ещё в тридцать втором. — Я-то, видно, так и останусь полковником. Наш ресурс — бережливость. А не геройство.

— Без твоих уроков, отец, — тихо сказал Лев, — я бы в том же тридцать втором или на нары сел за свои «рацпредложения», или к стенке встал. И не было бы никакого «Ковчега». Так что эти звёзды, — он кивнул на китель, висевший на спинке стула, — они и твои в том числе.

Борис Борисович медленно повернул голову. Его лицо, жёсткое, иссечённое морщинами, при свете лампы казалось вырезанным из жёлтого камня. Глаза, холодные и пронзительные, изучали сына не как отец, а как… специалист. Оценщик.

— Уроки — это одно. А реальность — другое. Теперь ты на виду. На самом верху видимости. — Он сделал маленький глоток, поморщился. — Помни, сын: чем выше звание, тем тоньше лёд под ногами. И тем дальше падать. Береги себя. И… свою команду. Они — твой тыл и твоя главная уязвимость.

Он сказал это абсолютно спокойно, без угрозы в голосе. Просто как чекист, анализирующий оперативную обстановку и указывающий на слабые места в обороне объекта. От этих слов, произнесённых в уютной, пропахшей чаем кухне, стало холодно. Праздник окончательно отступил, оставив после себя трезвый, неприкрашенный осадок. Отец не поздравлял, он инструктировал.

— Понял, — коротко ответил Лев.

— И это, — Борис Борисович кивнул на звёзды, — не индульгенция. Это привилегия — быть принесённым в жертву в первую очередь, если что. Учти.

Он поставил стакан в раковину, хлопнул сына по плечу — жест неожиданно тёплый, почти неловкий — и вышел в комнату, к жене и внуку.

Лев остался у окна. Он взял со стола отцовскую папиросу «Беломор», прикурил, затянулся. Горечь махорки перебила сладкий привкус сегодняшнего торжества. Отец был прав. Сегодняшний триумф был лишь повышением ставок в большой игре. Игроком стал он, Лев Борисов. А фишками — жизни всех, кто сегодня ликовал на площади и в столовой.

Утро следующего дня в «Ковчеге» наступало не с гудком или звонком, а с тихим, отлаженным гулом. Шуршание колёс каталок по полу, приглушённые голоса в переговорных аппаратах, лязг посуды в раздаточных, мерный гул вентиляции. Институт, как огромный, сложный организм, просыпался и начинал свой рабочий день. И Лев, совершая свой обычный утренний обход, чувствовал себя не генералом, инспектирующим войска, а скорее дирижёром, который слышит каждый инструмент в оркестре и знает, где может сорваться нота.

Первым пунктом был терапевтический корпус, седьмой этаж. Воздух здесь пах иначе — не антисептиком и кровью, а лекарствами, мокрыми бинтами и слабым запахом человеческого пота. В отделении Владимира Никитича Виноградова царила тихая, сосредоточенная суета.

— А, Лев Борисович, вовремя, — встретил его Виноградов, не отрываясь от истории болезни, которую изучал в ординаторской. На нём был безукоризненно чистый, отглаженный халат, и лицо выражало профессиональное беспокойство. — Интересный случай. Мужчина, тридцать два года, слесарь с авиационного завода. Поступает с жалобами на нарастающую слабость, головокружение, тошноту. Месяц лечился амбулаторно — витамины, железо, диета. Без динамики. Посмотрите.

Лев взял историю. Данные были скудны: бледность, АД 90/60, пульс слабый, частый. Но Виноградов подчеркнул карандашом странную фразу в описании фельдшера: «кожные покровы с своеобразным буроватым оттенком».

— Он сейчас в палате? — спросил Лев.

— В третьей.

Они вошли. Пациент, худой, с впалыми щеками, лежал, уставившись в потолок. И действительно — его кожа, особенно на открытых участках рук и лица, имела странный, не желтушный, а именно буроватый, «грязный» оттенок, как у старинной бронзовой статуэтки. Лев подошёл, поздоровался, взял за руку. Кожа была сухой, холодной.

— Слабость сильная? — спросил он.

— С ног валюсь, товарищ доктор, — тихо ответил рабочий. — И в глазах темнеет. И соль… странная стала. Обычную в столовой есть не могу, противно. А вот на селёдку солёную тянет.

Лев и Виноградов переглянулись. Мысль, обронённая когда-то на лекции ещё в институ, всплыла в памяти Льва чётко, как отпечаток на рентгеновской плёнке. Болезнь Аддисона. Хроническая недостаточность коры надпочечников. «Бронзовая болезнь». В его времени её диагностировали анализами на кортизол, здесь, в сорок четвёртом, это был диагноз исключения, часто посмертный.

— Владимир Никитич, — тихо сказал Лев, отходя к окну. — Гипотензия, адинамия, гиперпигментация… и тяга к соли. Надпочечники.

Виноградов кивнул, его умные глаза загорелись азартом охотника, напавшего на след редкого зверя.

— Думаю, вы правы. Но как подтвердить? Проба с водой и солью? Измерение диуреза?

— И это. Но можно попробовать ещё кое-что. — Лев нахмурился, выуживая из памяти обрывки знаний. — Есть такая теория… стимуляция собственных надпочечников. Вводим адренокортикотропный гормон гипофиза — АКТГ. Если причина в гипофизе — станет лучше. Если в самих надпочечниках — реакции не будет. Но для этого нужен экстракт АКТГ. А у нас…

— А у нас, — подхватил Виноградов, — как раз идёт работа по выделению гормонов гипофиза в экспериментальном отделе. У Богомольца, кажется, были наработки. Я свяжусь.

— А пока — солевой режим, покой, и… — Лев понизил голос, — у Ермольевой и Баженова должен быть синтезирован новый гидрокортизон. В экспериментальных количествах. Если диагноз верен, это единственное, что может его поставить на ноги.

Виноградов внимательно посмотрел на него.

— Вы хотите применить экспериментальный препарат? Может использовать обычный гидрокортизон?

— Хочу дать человеку шанс. Год назад он бы просто умер от криза, и мы бы не знали почему. Теперь у нас есть и диагноз, и, возможно, оружие. Это и есть прогресс, Владимир Никитич.

Они вышли из палаты. Лев чувствовал знакомое, щемящее волнение учёного, стоящего на пороге открытия, которое спасёт в будущем тысячи. Но сейчас на кону была одна жизнь. И это уравнивало шансы.

Глава 5

Пир и дефицит ч. 2

На втором этаже, в операционном блоке, воздух был другим — стерильным, холодным, с едким запахом хлорамина и эфира. Здесь царил Фёдор Григорьевич Углов. Лев застал его в предоперационной, где на столе лежал мужчина лет сорока с явной клиникой «острого живота»: доскообразное напряжение мышц, болезненность в правой подвздошной области, но температура субфебрильная.