Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 45)

Глава 21

Чертежи и еловые иголки ч. 2

Идеи, чертежи и планы на будущее были важны, как воздух. Но воздухом этим нужно было дышать здесь и сейчас. А сейчас приближался Новый год — первый по-настоящему мирный за долгое время. И «Ковчег», эта гигантская машина по спасению жизней и проектированию будущего, вдруг озаботился вопросом совершенно иррациональным: где взять живую, большую, пушистую ёлку.

Вопрос этот был поднят за ужином у Борисовых. Лев, отодвинув тарелку, сказал просто:

— Ёлка должна быть. Живая, большая. Чтобы в главной столовой стояла. Чтобы каждый, кто зайдёт, её видел. Чтобы дети видели.

Сашка, доедая котлету, фыркнул:

— Большую… Лесхоз тебе, Лёва, такую ёлку только по особому разрешению да под расписку о «культурно-массовой работе». И орать будет, что мы народное достояние губим. Да и кто её тащить будет? Ты знаешь, сколько она весить будет?

— Найдём, — упрямо повторил Лев, и в его тоне зазвучали те же нотки, что и при обсуждении газового проекта. — Это не прихоть. Это символ. Символ того, что мы выжили. Что у нас есть силы и право на праздник. На нормальную, человеческую радость.

Решение пришло с неожиданной стороны. Леша, молча слушавший спор, откашлялся.

— У меня есть… старые связи в местном управлении лесного хозяйства, — сказал он, избегая взглядов. Все понимали, какие это «связи». — В сорок верстах отсюда, в Заволжье, есть лесничество. Там ведут санитарную вырубку — чистку от сухостоя и больных деревьев. Среди них… могут оказаться и вполне крепкие, но мешающие росту молодняка ели. Одну такую «изъять в государственных целях» для нужд ВНКЦ… можно организовать. Без лишнего шума.

В комнате повисла пауза. Затем Сашка хмыкнул:

— Вот видишь, Лёв? Пока ты о символах, мы о практическом вопросе думаем. Леш, договорись. А вывозить… вывозить будем мы. Я, ты, Волков, если не побрезгует. На грузовой полуторке. Ночью, чтобы народ не смущать.

Так и решили. Через два дня, в глубокой темноте, полуторка с затемнёнными фарами, ведомая Сашкой, вынырнула из лесной чащи и подъехала к служебному входу столовой. На кузове, увязанная верёвками, лежала громадная, темная пирамида, пахнущая смолой и зимним лесом. Сашка, Леша и действительно пришедший помочь майор Волков молча, синхронно, как на боевой операции, сняли её, пронесли через двери и установили в углу огромного зала. Ёлка оказалась выше трёх метров, пушистой, с густыми, упругими лапами.

— Красивая, — констатировал Волков, отряхивая хвою с шинели. — Теперь надо её украсить. А это, я слышал, целая история.

История началась на следующий же день. Украшения не покупали — их делали. Всё свободное время сотрудников, их жён, детей превратилось в конвейер по производству праздника из подручного, а чаще — бросового материала.

В квартире Баженовых царил специфический хаос. Миша, у которого «чесались руки» что-нибудь смастерить, но который был отстранён от взрывоопасных химических процессов, нашёл выход. Он притащил домой коробку стреляных гильз от патронов.

— Смотри, — объяснил он Даше и маленькому Матвею, — гильза — это латунь. Она хорошо полируется. А у меня есть немного алюминиевой фольги от… э-э-э… одного секретного эксперимента. — Он ловко оборачивал гильзу блестящей фольгой, приклеивал нитку. — Получается шар. Точнее, цилиндр. Но издалека — шар. Блестящий. Идеально.

Даша качала головой, но помогала. Они сделали с десяток таких «шаров». Матвей, сидя на полу, пытался засунуть гильзу в рот, но ему вовремя подсунули безопасную деревянную кубику.

У Вари и Сашки дело пошло иначе. Варя раздобыла где-то медицинскую вату, старую марлю и краски — зелёнку, метиленовый синий, марганцовку.

— Это же прекрасные красители! — восторгалась она, разводя кристаллы марганцовки в воде и получая густой фиолетовый раствор. — А вату можно окрасить и сделать шары. Только сушить их надо подальше от Мишиных гильз, а то подумают, что мы гранаты на ёлку вешаем.

Они лепили из ваты комки, обматывали их марлей, окрашивали в разные цвета и сушили на батареях. Получались неровные, но яркие игрушки, пахнущие лекарствами и домашним уютом.

Катя организовала «конвейер» в своей квартире. Андрей и несколько детей постарше из соседних квартир под её руководством резали старые журналы и плакаты на полоски, клеили из них длинные, пёстрые гирлянды-цепочки. Работа была кропотливой, требующей терпения, и Катя использовала её как терапию — для себя и для детей. Тишина, сосредоточенное склеивание, простой, понятный результат. Это успокаивало нервы, вымывая из головы бесконечные списки, цифры и проблемы.

Самым неожиданным жестом стало появление Анны Семёновой. Она пришла в день украшения ёлки, неся аккуратную картонную коробку. Молча, под притихшие, насторожённые взгляды, она открыла её. Внутри, переложенные мягкой бумагой, лежали ёлочные бусы — не самодельные, а фабричные, стеклянные, разноцветные. И несколько хрупких, изящных стеклянных шаров с росписью.

— Это… трофей, — тихо сказала она, не глядя ни на кого. — Из Германии. Никому не нужен был, может нам пригодится.

Все молчали. Трофей из Германии… Это была не просто игрушка. Это была частица того мира, который принёс столько боли. Но здесь, в этих хрупких шариках, не было ненависти. Была лишь странная, грустная красота, спасённая от разрушения. Катя первая шагнула вперёд, взяла одну нитку бус.

— Спасибо, Анна Олеговна. Они прекрасны. — Она обернулась к другим. — Давайте украсим. Эти — в центр. А наши — вокруг. Так и должно быть. Всё вместе.

Ледяная стена недоверия дала трещину. Варя взяла ещё одну нитку бус. Потом Сашка. И процесс пошёл. Ёлка, покрытая самодельными гирляндами, ватными шарами, блестящими гильзами и вдруг вспыхнувшими среди всей этой простоты изысканными немецкими шарами, становилась не просто украшением. Она становилась метафорой их общего мира — собранного из того, что было, спаянного трудом, окрашенного памятью, но уже тянущегося к свету и красоте.

На кухне и в столовой царила своя, стратегически важная суета. Повара, жёны команды, завхоз Потапов и даже привлечённая Катей как консультант по питанию (пока не было диетолога) устроили мозговой штурм по меню. Результат был ошеломляющим для декабря 1944 года.

— Холодец! — объявил главный повар, бородатый дядька по имени Степан. — Из своих свиней. Ноги, голова, губы — всё уварим, бульон будет — палец оближешь. И хрен свой, с огорода.

— Селёдка под шубой, — предложила Варя. — Своя картошка, своя свёкла, свой лук. Сельдь — выбили в рыбном тресте, будет три бочки.

— Мясные пироги, — добавила Даша. — С капустой и с яйцом. Тесто на дрожжах наших, пищевых, не кормовых!

— Клюквенный морс, — сказала Катя. — Клюкву санитары по болотам насобирали ещё осенью, заморозили. Сахар есть.

— И… торт, — тихо, но твёрдо произнесла Варя. Все обернулись к ней. Торт в условиях послевоенного дефицита был чем-то сродни полёту на Луну. — «Наполеон» по рецепту Льва. Слоёное тесто. Масло сливочное… тоже есть. Заварной крем на молоке и яйцах.

Наступило молчание. «Наполеон»… Это было уже не про еду. Это было про победу. Про роскошь, которую они могли себе позволить. Про жизнь, которая возвращалась.

— Делай, — сказал Лев, который как раз зашёл в столовую. — Торт определенно нужен!

Последним моральным выбором стал вопрос о празднике и дежурствах. Лев собрал узкий круг.

— Все, кто будет дежурить в ночь с 31 на 1-е и 1 января, получат тройной суточный расчёт и отгул в любое удобное время, — объявил он. — Без обсуждений. Они имеют на это право больше других.

— А «бериевцы»? — спросила Катя. — Волков, Ростов, Семёнова. Приглашать?

Лев помолчал. Эти люди были частью системы контроля, давившей на них. Но в последнее время… Волков работал наравне со всеми, Ростов не лез с советами, а помогал Баженову, Семёнова… с ней было что-то непонятное, связанное с Лешей.

— Пригласить, — решил он. — Как своих сотрудников. Они часть системы. Но теперь — нашей системы. Пусть приходят.

Подготовка шла полным ходом. Ёлка была украшена. Запахи с кухни становились всё соблазнительнее. В карманах у детей уже позванивали завёрнутые в бумагу конфеты-подушечки, добытые Сашкой неизвестным путём. «Ковчег» готовился к празднику не как учреждение, а как большая, шумная, уставшая, но бесконечно дорогая друг другу семья. И в этой подготовке, в этом простом бытовом волнении, была та самая жизнь, ради которой они воевали, работали, не спали ночами. Она была здесь, сейчас, в запахе хвои и ванилина, в блеске гильз и стеклянных шаров, в серьёзных лицах детей, клеющих гирлянды. Чертежи будущего были важны. Но еловые иглы настоящего — были необходимы.

Главная столовая «Ковчега» была неузнаваема. Огромные окна, обычно пропускавшие суровый свет будней, теперь отсвечивали тёплым золотом множества лампочек, которыми обвили колонны и рамы. В центре, царила над всем та самая ёлка — гигантская, темно-зелёная, сверкающая самодельным серебром и золотом гильз, пёстрыми ватными шарами и таинственным, чужим блеском немецких стеклянных игрушек. Запах хвои смешивался с ароматами еды — густым, наваристым духом холодца, сладковатым дыханием пирогов, пряной нотой селёдки.

Люди приходили не сразу, а будто вливаясь — семьями, отделами, компаниями. Сначала зал был пуст и торжественен, потом наполнился гулом, который нарастал, как морской прилив — сначала робкий шёпот, потом оживлённые разговоры, смех, крики детей. Это был не парадный банкет с рассадкой по чинам. Это был настоящий, стихийный пир. Длинные столы, сдвинутые буквой «П», ломились от еды. В центре каждого — тот самый «Наполеон», возвышающийся, как бело-кремовая крепость, объект всеобщего восхищения и нетерпеливого ожидания.