Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 4)

— Ничего, скоро выйдем, — тихо, будто угадав его мысли, сказала Катя, положив свою руку поверх его. Её пальцы были холодны.

— Не в этом дело, — так же тихо ответил он. — Просто осознал, что операция прошла успешно. Теперь — долгая и нудная реабилитация.

Сашка, сидевший рядом, фыркнул. Громов не изменился в лице.

Машины остановились у подъезда Большого Кремлёвского дворца, их уже ждали. К дверям подошёл молодой, но с не по годам серьёзным лицом адъютант в безупречной форме.

— Товарищи, прошу за мной. Церемония начнётся в Георгиевском зале. Вам нужно занять свои места в строю.

Они вышли из машин. Воздух здесь, внутри кремлёвских стен, казался иным — более разрежённым, тихим, наполненным запахом старого камня, воска и с ощущением величия власти. Лев расправил плечи, почувствовав, как тяжёлый китель лёг на них уже привычнее. Он шёл за адъютантом, сознательно замедляя шаг, чтобы не обгонять Катю на её невысоких каблуках. Сашка и Громов шли чуть сзади.

Их провели через огромные, высоченные двери, обшитые дубом, в длинный, слабо освещённый коридор. Паркет под ногами гулко отзывался на каждый шаг. По стенам висели огромные полотна — батальные сцены, портреты полководцев. Сквозь высокие стрельчатые окна лился свет, в котором кружилась пыль, и было видно гладь Москвы-реки и дальние московские холмы.

Наконец, они подошли к ещё одним, ещё более величественным дверям. За ними слышался сдержанный гул голосов. Адъютант отворил одну из створок и пропустил их внутрь.

Георгиевский зал. Даже подготовленного человека он поражал масштабом и холодным величием. Шесть рядов золочёных люстр под белоснежным потолком с лепниной. Длинные, в два яруса, окна. Стены, облицованные белым каррарским мрамором, украшенные пилястрами и барельефами. Но главное — это были мраморные доски. Они тянулись вдоль всех стен, от пола до потолка, и на них золотыми буквами были выбиты имена — тысячи имён. Кавалеры ордена Святого Георгия. Герои другой эпохи, другой войны, другого государства. Ирония истории витала в воздухе этого зала, как запах ладана в опустевшем храме.

В центре зала уже строились шеренги награждаемых. Лев увидел знакомые и незнакомые лица. Генералы с грудами орденов на груди, их лица — жёсткие, высеченные из гранита усталости и воли. Гражданские в строгих костюмах — конструкторы, учёные, директора заводов. Было много военных медиков, но их награды скромно терялись на фоне боевых офицеров.

— Товарищ Борисов, вас с супругой — в центр первой шеренги, — тихо сказал адъютант. — Остальных — по списку, рядом.

Их группа растворилась, встраиваясь в общий строй. Лев встал, выпрямив спину. Катя — рядом, её плечо почти касалось его руки. Слева от неё встал Сашка, справа от Льва — Жданов. Чуть дальше Лев видел, как Ермольева, уже заняв своё место, что-то быстро и тихо говорила стоявшему рядом Гаузе, жестикулируя пальцами, будто показывая размеры колонии. Миша Баженов пытался поймать взгляд Льва, явно растерянный и подавленный масштабами происходящего. Юдин стоял, как памятник, лишь его пальцы слегка постукивали по шву брюк, повторяя, как показалось Льву, ритм какого-то хирургического узла.

Лев перевёл дыхание и начал делать то, что умел лучше всего в стрессовых ситуациях: анализировать обстановку как операционную. Выходы — две большие двери в торцах зала, несколько боковых. Освещение — яркое, но без бликов, идеальное для работы. «Проходимость» — плохая, в случае чего давка гарантирована. «Инструментарий» — члены правительства, которые вот-вот появятся. «Пациент» — он сам, его команда, вся эта шеренга. «Диагноз» — государственное признание. «Прогноз»… прогноз был благоприятен.

Его взгляд скользнул по стенам, по золотым именам, и наконец упёрся в большой, во весь рост, портрет, висевший в торце зала. Суровое, знакомое каждому в стране лицо с усами и тяжёлым, непроницаемым взглядом. Сталин.

«Ну что ж, — подумал Лев с той самой, ставшей уже органичной, смесью уважения, отстранённости и цинизма. — Начинается обход. Главный хирург страны выходит на консилиум. Посмотрим, какой вердикт вынесет».

Он почувствовал, как Сашка слева от него незаметно, но сильно сжимает и разжимает кулак. Старая привычка сбрасывать мышечное напряжение. Лев сам сделал глубокий, медленный вдох, задержал воздух и так же медленно выдохнул, чувствуя, как лёгкий туман волнения рассеивается, уступая место собранной, холодной ясности. Он был готов.

Внезапно гул голосов стих, как будто кто-то выключил звук. Все головы повернулись к главным дверям. Первыми вошли несколько офицеров в форме НКВД и партийных работников в тёмных костюмах. Они расступились, образовав живой коридор.

И вошёл он.

Сталин. Невысокий, казавшийся приземистым в простом, защитного цвета кителе без каких-либо регалий, кроме золотой звезды Героя Социалистического Труда на левой стороне груди. Он шёл не спеша, слегка раскачиваясь, держа руки сцепленными перед собой. Его лицо под знаменитыми усами было спокойно, почти умиротворённо, но глаза, маленькие, желтовато-карие, медленно скользили по шеренгам, останавливаясь на каждом лице на долю секунды. За ним, чуть сзади и сбоку, следовали члены Политбюро — Молотов, Берия, Микоян, Ворошилов. Последний, проходя, на мгновение встретился взглядом с Львом и едва заметно кивнул.

Тишина в зале стала абсолютной. Слышен был только мягкий скрип подошв Сталина по паркету. Он начал медленный обход вдоль первой шеренги. Останавливался, пожимал руку, говорил несколько слов. Лев видел, как у седого генерала, стоявшего через несколько человек, задрожала щека. Видел, как молодой конструктор, получив рукопожатие, покраснел до корней волос.

И вот он оказался перед ними. Остановился. Сначала его взгляд упал на Катю. Он кивнул, не улыбаясь.

— Товарищ Борисова, — сказал он тихо, голос его был негромким, хрипловатым, с сильным грузинским акцентом, который не передавала ни одна радиоаппаратура. — Спасибо за вашу работу. За ваших медсестёр. Вы — совесть «Ковчега».

Катя, побледнев, но держась идеально прямо, тихо ответила:

— Они выполняли свой долг, товарищ Сталин. Как и все мы.

Сталин кивнул, как будто подтверждая известную истину, и перевёл взгляд на Льва. Глаза их встретились. Лев не опустил взгляд, но и не уставился в лицо. Он смотрел чуть выше плеча, как учили в своё время при докладах. В этих близко поставленных глазах он не увидел ни гнева, ни одобрения. Увидел тяжёлую, усталую, бесконечно далёкую от них всех работу мысли. Увидел расчёт.

— Товарищ Борисов, — произнёс Сталин. Голос прозвучал чуть громче. — Ваш «Ковчег»… — он сделал маленькую паузу, подбирая слово, — сберёг нам целую армию. Спасибо.

В тишине зала эти слова прозвучали, как приговор, от которого мурашки побежали по спине. Не «спасли жизни», не «помогли раненым». «Сберёг целую армию». Армия — это стратегический ресурс, единица исчисления в балансе военных сил. И его «Ковчег» эту единицу сохранил. Оценка была дана на языке, который понимали здесь все.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодный пот, но голос его прозвучал ровно, чётко, без тени дрожи:

— Служу Советскому Союзу, товарищ Сталин. Это заслуга коллектива. Каждого врача, каждой санитарки, каждого учёного. И системы, которую создала партия.

Он не знал, откуда взялись эти последние слова. Они вырвались сами, из какого-то глубокого, уже инстинктивного понимания. Сталин слушал, не моргая. Потом кивнул, один раз, резко. И двинулся дальше, к Сашке. Лев почувствовал, как из его лёгких вырывается сдавленный, неконтролируемый выдох.

Церемония началась. На трибуну поднялся председатель Президиума Верховного Совета. Зазвучали торжественные, гулкие под сводами слова Указа. Перечислялись имена. Формулировки были краткими, как выстрелы: «За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом отвагу и героизм…» «За выдающиеся заслуги в области развития медицинской науки, создание новых видов лекарственных препаратов и спасение тысяч жизней бойцов и командиров Красной Армии…»

Лев стоял, слушая, как звучит его фамилия. Слов было много. Про Халхин-Гол, про организацию медицинского обеспечения, про личное мужество, про научные открытия. Ему казалось, что речь идёт о каком-то другом человеке, мифическом герое. О том Льве Борисове, которым он должен был стать, когда только очнулся в 1932 году. А он-то был просто Иваном Горьковым, который очень боялся и очень хотел выжить. И делал для этого всё, что мог.

— … вручить медаль «Золотая Звезда» и присвоить звание Героя Советского Союза!

Это был первый пункт. Второй следовал почти сразу:

— … вручить золотую медаль «Серп и Молот» и присвоить звание Героя Социалистического Труда!

В зале раздались негромкие, но искренние аплодисменты. Дважды Герой. Таких в стране были единицы. Лев сделал шаг вперёд, пошёл к трибуне. Его ноги были ватными, но несли его сами. Он видел перед собой лицо Сталина, спокойное, внимательное.

Первую медаль, «Золотую Звезду», вручал сам Верховный. Тяжёлый, холодный пятиугольник звезды лёг Льву на ладонь, а затем был прикреплён к кителю слева, над планкой с орденами. Сталин сделал это сам, его пальцы были удивительно ловкими и быстрыми. Вторую медаль, «Серп и Молот», вручал Молотов. Потом из рук Калинина Лев получил второй орден Ленина. И наконец, из рук Ворошилова — тяжёлый, массивный орден в форме звезды с профилем Сталина в центре. Орден Сталина. Высочайшая награда, но в этом зале, в этот миг, она была абсолютно реальной и означала лишь одно: высочайшее, личное признание.