Андрей Корнеев – Врач из будущего. Возвращение к свету (страница 24)

Неговский, бледный от ответственности, но с горящими глазами, стоял рядом, как жрец у алтаря.

— Больной Сергеев, двадцать четыре года, — тихо доложил он Сталину. — Последствия бульбарной формы полиомиелита. Собственное дыхание недостаточное. Без аппарата — смерть в течение часа. С аппаратом — живёт четырнадцатый день. Идёт на поправку.

Сталин подошёл ближе, внимательно, не мигая, смотрел на движение мехов. Его лицо было каменным. Он смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Неговского.

— Много таких можно спасти?

Неговский вдохнул полной грудью.

— При массовом производстве аппаратов и подготовке персонала — десятки тысяч ежегодно, товарищ Сталин. Не только от полиомиелита. От травм грудной клетки, отравлений, послеоперационных осложнений… Это — прямая победа над смертью от удушья.

Сталин ничего не ответил. Только молча кивнул, ещё раз взглянул на ритмично дышащий аппарат, и повернулся к выходу. В его молчании было больше весомости, чем в любых словах одобрения.

Спуск в подвал, в царство ОСПТ, был погружением в иную реальность. Влажный, тёплый воздух, густо замешанный на запахах влажной земли, зелени и чего-то сладковато-кислого, ударил в лицо. Фиолетовый свет специальных ламп, отбрасывающий сюрреалистические тени, заливал длинные ряды гидропонных установок, где ровными рядами зеленели листья салата, укропа, лука.

Ворошилов, войдя первым, остановился как вкопанный, широко раскрыв глаза.

— Капуста… без земли? — произнёс он с искренним изумлением, ткнув пальцем в сторону зелени. — Как так?

Лев, стараясь говорить просто, без сложных терминов, начал объяснять принцип питательного раствора, подачи света, контроля температуры. Он видел, как Сталин медленно проходит между стеллажами, внимательно разглядывая систему трубочек и желобов, словно изучая схему неизвестного механизма. Берия же с интересом, но уже профессиональным, осматривал лампы, щупал листья, будто оценивая не пищевую, а оборонную ценность объекта.

— Это не замена полю, товарищ маршал, — подчеркнул Лев, обращаясь к Ворошилову, но глядя на Сталина. — Это инструмент. Инструмент выживания в условиях изоляции. В Арктике, на подводной лодке, в долгосрочной экспедиции. Или… в осаждённой крепости. Он даёт не калории, а витамины, клетчатку, зелень — то, от чего зависит не только физическое, но и моральное состояние людей.

Сталин остановился у края стеллажа, сорвал небольшой листок салата, медленно размял его между пальцами, понюхал. Потом поднёс ко рту и попробовал. Жевал неспешно, с изучающим выражением лица.

— На вкус — трава, — наконец изрёк он. — Но зелёная и своя. Продолжайте.

Дрожжевой цех стал последней, самой тяжёлой точкой. Воздух здесь был густым, влажным и тяжёлым от терпкого, сладковато-гнилостного запаха брожения. Гул работающих насосов и мешалок стоял в ушах. На лицах Маленкова и Ворошилова появились гримасы. Берия же, напротив, казался заинтересованным, его цепкий взгляд скользил по блестящим бродильным чанам, по трубопроводам.

Миша Баженов, в чистом и накрахмаленном халате, с лицом, выражавшим крайнюю степень нервного истощения, поначалу робко объяснял принцип кислотного гидролиза целлюлозы. Но, войдя в тему, забылся, заговорил быстрее, с блеском в глазах, о выходе белка, о перспективах кормовых дрожжей, о том, как из отходов лесной промышленности…

— Достаточно, — сухо перебил его Берия, не повышая голоса, но его слово разрезало речь Миши, как нож. — Понятно. Технология имеет значение. — Он бросил взгляд на Льва, в котором читался ясный, не требующий слов приказ: «Это засекречивается. Полностью». — Дальше.

Дальше делегация поднялась на 5 этаж, в отделение нейрохирургии под руководством Василия Васильевича Крамера. Запах здесь был иной — не дезинфектантов, а чего-то стерильно-металлического, смешанного со сладковатым духом эфира и… человеческого терпения.

В палат лежал боец с вскрытым черепом — сложнейшая трепанация позади, теперь шла борьба за отёк мозга. Крамер, сухопарый и мрачный, как его скальпели, коротко доложил о случае, не отрываясь от графика на диаграмме давления. «Шанс — три к десяти. Но шанс есть», — отчеканил он в ответ на немой вопрос Сталина. Берия, всмотревшись в аппарат для измерения внутричерепного давления (примитивный водяной манометр, собранный Крутовым по эскизам Льва), спросил:

— И много таких аппаратов?.

— Пока один, — ответил Лев. — Прототип. Но если он докажет эффективность…

Берия кивнул, сделал пометку. Здесь не было зрелищности. Здесь была титаническая, почти невидимая борьба на грани возможного.

Затем они проследовали в соседнее, ожоговое отделение под руководством Иустина Ивлиановича Джанелидзе.

Воздух здесь был горячим, влажным и пропитанным запахом танина и обожжённой плоти. За стеклянной перегородкой в специальных кроватях-«балдахинах», созданных для ограничения контакта с бельём, лежали обгоревшие танкисты. Джанелидзе, с лицом, испещрённым морщинами усталости, показал новую мазь на основе сульфадиазина и рыбьего жира.

— Отторжение струпа замедляется, грануляции идут активнее, — пояснил он Ворошилову, который не мог скрыть содрогания. — Но главный враг — сепсис. Бой идёт за каждый процент поверхности тела.

Сталин молча смотрел на забинтованные фигуры, потом спросил Льва:

— Процент возвращения в строй?.

— Среди поступивших с площадью ожога до 30% — шестьдесят пять. Выше — почти ноль. Мы боремся за каждый процент кожи, — честно ответил Лев.

Сталин молча кивнул. Здесь победа измерялась сантиметрами живой ткани.

Следующая отметка экскурсии, отдел трансплантологии Юрия Юрьевича Вороного.

Атмосфера здесь напоминала научную лабораторию, а не клинику. Вороной, аскетичный и сосредоточенный, демонстрировал не пациентов, а схемы, гистологические срезы, графики отторжения.

— Почка Булгакова функционирует, — сухо констатировал он. — Но это исключение, подтверждающее правило. Правило — это иммунный барьер. Мы научились сшивать сосуды. Теперь надо научиться обманывать систему защиты организма.

Он показал клетки в микроскопе, объясняя теорию тканевой несовместимости так сложно, что даже Берия нахмурился. Сталин внимательно слушал, потом спросил:

— Когда будет практический результат?

Вороной взглянул на Льва.

— Через пять-десять лет мы сможем делать это не как подвиг, а как рутинную операцию, — сказал Лев. — Если дадут работать.

— Работайте, — отрезал Сталин. Это было похоже на благословение для самых рискованных, самых футуристических исследований.

Следующий этаж контрастировал с нижними. Здесь было светлее, тише, пахло лекарственными травами и деревом.

Отделение педиатрии и психотерапии Груни Ефимовны Сухаревой. В игровой комнате с контуженным мальчиком Степой работала медсестра. Они молча складывали кубики.

— Терапия средой и занятостью, — тихо пояснила Сухарева. — Мы лечим не таблетками, а распорядком, теплом и доверием. Война калечит не только тела.

Сталин наблюдал за мальчиком, который наконец улыбнулся, поставив кубик на место.

— Это тоже ваш фронт? — спросил он.

— Самый важный, товарищ Сталин, — твёрдо сказала Катя, сопровождавшая группу здесь. — Фронт возвращения души. Без этого любая, самая совершенная физическая реабилитация бессмысленна.

В следующем зале, физиотерапевтического отделения Валентина Николаевича Мошкова, гудели самодельные аппараты для УВЧ-терапии, в другом стоял гул станков и пахло деревом и кожей. Мошков демонстрировал тренажёры для разработки суставов. Но главное впечатление произвела мастерская.

Ефремов, сам без одной руки, ловко управляясь протезом собственной конструкции, показывал механическую кисть с системой тросиков. Кононов, тихий гений-расчётчик, объяснял основы миографии — улавливания сигналов от культи для управления протезом.

— Это будущее, — сказал Лев, когда лейтенант Васильев, ампутант, чью историю все помнили, сделал несколько уверенных шагов на новом, лёгком протезе ноги с коленным шарниром. — Возвращение не просто к жизни, а к полноценному труду.

Ворошилов ахнул. Берия прищурился, оценивая оборонный потенциал. Сталин спросил Васильева:

— Сможешь на станок встать?

— Уже пробую, товарищ Сталин! — бодро, по-военному выкрикнул лейтенант. Это был один из немногих моментов, когда на лицах гостей мелькнуло нечто, похожее на надежду.

Верхние этажи встретили делегацию уже другой атмосферой.

8-й этаж. Антибиотики (З. В. Ермольева, Г. Ф. Гаузе) и Сульфаниламиды (И. Я. Постовский). Здесь царил дух высокой науки. В колбах и чашках Петри кипела невидимая война. Ермольева, энергичная и страстная, показывала линии высокопродуктивных штаммов пенициллина. Гаузе, сдержанный, докладывал о грамицидине С. Постовский демонстрировал схемы синтеза новых сульфаниламидов.

— Это наша артиллерия, — сказал Лев. — Без этого фундамента все хирургические победы были бы напрасны.

Сталин взял пробирку с желтоватым порошком — это был «Крустозин», первый советский пенициллин. Подержал в руках, будто взвешивая его стратегический вес, и молча вернул на место.

11-й этаж. Иммунология (Вороной, Алексей Васильевич Пшеничнов). Зарождающийся, почти пустой отдел с немногими сотрудниками. На стенах — сложные схемы взаимодействия клеток, нарисованные рукой Льва со слов его памяти.

— Самое тёмное, самое важное поле, — объяснял Пшеничнов, всё ещё слегка бледный после своего добровольного заражения тифом. — Здесь мы ищем ключи к вакцинам будущего, к пониманию отторжения тканей, к победе над раком.