Андрей Корнеев – Врач из будущего. Подвиг (страница 46)
Апофеозом этого витка научного триумфа должна была стать новая лаборатория на одиннадцатом этаже. Помещение еще пахло свежей краской и деревом. Здесь, среди блестящих новеньких ферментеров, пахло уже иначе — будущим.
— Получили, наконец, — с гордостью в голосе произнес Николай Андреевич Крутов, похлопывая ладонью по стальному борту огромного аппарата. — Четыре ферментера, Артемьев извлек невесть откуда. Мы их, конечно, переделали. Изначально они были для молочной сыворотки.
Георгий Францевич Гаузе, стоя рядом, с почти религиозным благоговением смотрел на чаши Петри, где лежали образцы агара с высевами.
—
— Огромный! — не сдержался Миша Баженов, его глаза за стеклами очков блестели как у юноши. — Устойчивость к пенициллиназе! Это значит, мы получим оружие против микробов, которые научились бороться с пенициллином! Через полгода, Лев Борисович, я ручаюсь, мы получим первый отечественный цефалоспорин!
Лев наблюдал за ликующими учеными — Крутов, практичный и довольный решенной инженерной задачей; Гаузе, погруженный в таинство микробиологии; Баженов, окрыленный перспективой нового прорыва. Они видели победу. Он видел полгода напряженного труда, тонны дефицитного сырья, тысячи часов работы и новый виток зависимости от логистики, которую в любой момент могли перерезать бомбежкой или диверсией.
— Поздравляю, — снова сказал он своим ровным, лишенным эмоций голосом. — Это может стать поворотным моментом. Теперь, — он посмотрел на каждого из них, — нужно выжить эти полгода.
Он вышел, оставив их в сияющем мире научной утопии. Ему же предстояло окунуться в ад, который уже подъезжал по ж/д путям к НИИ.
Воздух в приёмном покое «Ковчега» сгустился до состояния железа. Не тот стерильный холод операционных, а тяжёлый, насыщенный запахом крови. Лев стоял у распахнутых дверей, глядя на подъехавшие грузовики, из которых выгружали людей, завернутых в шинели и окровавленные бинты. Эшелон с обмороженными и ранеными из-под Харькова прибыл вне графика, глубокой ночью, принеся с собой хаос и боль.
— Двести человек, Лев Борисович, — голос старшей медсестры Татьяны был хриплым от усталости. — В основном обморожения третьей-четвёртой степени, много газовой гангрены, сепсис. Сортировку на передовой не провели, везли как смогли. У них не хватает рук на всех, отобрали по остаточному принципу и вот они.
Лев кивнул, не отрывая взгляда от разворачивающейся перед ним картины. Он взял фонарь и вошёл в первый грузовик. Тела лежали вповалку, некоторые ещё шевелились, другие замерли в неестественных позах. Воздух был густым и спёртым, с примесью сладковатого, тошнотворного запаха разложения.
— Свети, — бросил он Татьяне и начал движение.
Его взгляд стал острым, сканирующим. Он не смотрел в лица — он читал тела как открытые книги патологий. Остановился у первого бойца. Ноги ниже колен были чёрными, с синеватым оттенком, кожа лоснилась и местами лопнула, обнажая мышцы. Запах был отвратителен.
— Гангрена, в первую операционную на ампутацию, — его голос прозвучал глухо, без эмоций.
Перешёл к следующему. Молодой парень, почти мальчик, с горящими щеками и бредящий. Лев приложил ладонь ко лбу — жар. Осмотрел рану на плече — края воспалённые, гнойное отделяемое.
— Сепсис. В терапевтическое, антибиотики, дезинтоксикация.
Он двигался дальше, выхватывая из полумрака детали. Вот боец с ввалившимися глазами и едва прощупывающимся пульсом — шок. Вот с развороченным животом — перитонит. Вот с относительно чистой раной, но с тремором и спазмами — столбняк.
И снова гангрена. На сей раз у бойца лет сорока, с орденом Красной Звезды. Все четыре конечности были поражены. Чёрные, безжизненные. Пульс на запястьях не прощупывался. Дыхание поверхностное, хрипящее.
— Этот — в палату семь, — сказал Лев, двигаясь дальше.
Молодой врач Киселев, недавно прибывший из эвакогоспиталя, замер в недоумении.
— Лев Борисович, но у него же есть пульс! На сонной артерии прощупывается!
Лев остановился и медленно повернулся к нему. Его лицо в свете фонаря было похоже на маску.
— Гангрена всех четырёх конечностей в стадии мацерации. Плюс клиника сепсиса. Шансов ноль, мы потратим на него ресурсы, время, кровь, антибиотики, а он умрёт через сутки. А за это время можем не успеть спасти троих других, у которых есть шанс. Следующий.
Он прошёл мимо, не дожидаясь возражений. Киселев стоял, бледный, глядя ему вслед, потом перевёл взгляд на бойца с почерневшими руками и ногами. Он видел, как грудь того едва поднимается. Жизнь ещё теплилась, но Лев был прав. Это был приговор.
Лев продолжал сортировку. Его решения были безжалостными, почти машинными. Он был не врачом в эту минуту, он был судьёй, распределяющим ограниченный ресурс — жизнь — по принципу целесообразности.
Когда последнего раненого вынесли, Лев почувствовал, как подкашиваются ноги. Он прошёл в ближайший туалет, заперся в кабинке и упёрся лбом в холодную стенку. Его трясло. В горле стоял ком, он сглотнул, пытаясь подавить рвотный позыв. Перед глазами стояли лица — не тех, кого он отправил на спасение, а тех, кого он приговорил. Он сжал кулаки, пока пальцы не впились в ладони до боли.
«Я не Бог, — прошептал он в тишине. — Я не Бог…»
Катя нашла его спустя час. Он сидел в своём кабинете, в полной темноте, уставившись в стекло, за которым чернела ночь. На столе перед ним лежала карта фронтов, но он не видел её.
Она вошла без стука, подошла и села напротив, не зажигая свет.
— Лёвушка, — тихо сказала она.
Он не ответил.
— Лев, — на этот раз её голос прозвучал твёрже.
Он медленно перевёл на неё взгляд. В темноте его глаза казались провалившимися.
— Я не Бог, Катя, — его голос был хриплым, сорванным. — Я врач. Я должен спасать, а не… отбирать жизни. Решать, кто будет жить, а кто умрёт. Я не для этого шёл в медицину.
— Ты шёл в медицину что бы спасать, — её вопрос прозвучал не как упрёк, а как констатация. — Но ты стал большим, чем простой врач. На твоих плечах огромный груз ответственности, это понимают все.
Она встала, подошла к нему, обняла за плечи. Её прикосновение было твёрдым и тёплым.
— Я понимаю, что это тяжело, невыносимо тяжело. Но это должен кто-то делать. А ты всё-таки главный в этих стенах. Так что и решения должен принимать ты. Переложить её на других будет неправильно. Ты сильный, ты справишься. Я с тобой.
Он закрыл глаза, чувствуя её тепло. В нем боролись два человека: циничный, уставший Иван Горьков, который хотел бы сбежать от этой ответственности, и Лев Борисов, который знал, что бежать некуда.
Он глубоко вздохнул и открыл глаза.
— Хорошо, — прошептал он. — Спасибо, что ты рядом.
Утренняя планерка собрала всё руководство «Ковчега». Лица у всех были серьёзными. Слухи о ночной сортировке уже разнеслись по институту.
Лев вошёл последним. Он был бледен, но собран. Его взгляд был прямым и твёрдым. Он прошёл к своему месту во главе стола и, не садясь, окинул взглядом присутствующих.
— Коллеги, — начал он, и его голос, тихий, но чёткий, заставил всех замереть. — Вчерашняя ночь стала для меня рубежом. Я понял, что мы подошли к пределу наших прежних возможностей. Раньше наша задача была — бороться за каждую жизнь. Спасать любого, кто поступил в наши стены.
Он сделал паузу, давая осознать.
— Сейчас ситуация изменилась. Поток раненых превысил наши ресурсы. Время, койки, кровь, антибиотики — всё ограничено. И наша новая, главная задача — сохранить саму систему, которая спасает тысячи. Если для этого нужно принести в жертву десяток — это цена, которую я плачу. Мой долг — сделать так, чтобы эта цена не была напрасной.
В зале повисла гробовая тишина. Юдин, сидевший напротив, первым нарушил её. Он медленно кивнул, его могучее тело выражало не согласие, а понимание.
— Война есть война, — глухо произнёс он. — На фронте командиры посылают бойцов на верную смерть, чтобы выполнить приказ. Мы здесь тоже командиры. И наш приказ спасать любой ценой. Даже ценой отдельных жизней.
Лев кивнул ему.
— Именно. Поэтому с сегодняшнего дня приказываю создать отделение паллиативной помощи. С отдельным штатом, своим заведующим. Туда будут направляться безнадежные больные, которым мы можем обеспечить лишь достойный уход и облегчение страданий. Это освободит ресурсы для тех, кого мы можем спасти.
Приказ повис в воздухе. Все понимали его жестокую необходимость.
Лев поднялся на крышу шестнадцатиэтажного корпуса. Отсюда, с высоты, «Ковчег» казался городом в городе — освещённые окна, дым из труб котельной, движение машин у ворот. Его линия фронта.
К нему подошёл Громов. Старший майор был, как всегда, невозмутим.
— Лев Борисович, докладываю. Немцы знают о ваших успехах. В разведсводках упоминается «медицинский центр в Куйбышеве» как объект стратегического значения. Была попытка диверсии на железной дороге. Состав с сырьём для ваших антибиотиков. К счастью, охрана сработала. Подрывник ликвидирован, состав не пострадал.
Лев смотрел на огни города, на тёмную ленту Волги. Он кивнул.
— Я понимаю, Иван Петрович. Теперь я понимаю настоящую цену прогресса.
Он повернулся к Громову. Его лицо в свете звёзд было спокойным и уставшим.