Андрей Корбут – Тиль Гаримму (страница 5)
5
Весна 685 г. до н. э.
Тиль-Гаримму
Он устал. От крови, смертей, человеческих страданий, слез, пыли, грязи, походов, сражений, побед, пиршеств, славословий в его честь, но больше всего — от лицемерия, лжи и предательства, которые он видел и ощущал почти физически в каждом.
И все равно убивал, казнил, посылал войска от одного края ойкумены до другого, пил вино в неисчислимом количестве, слушал сладострастные речи, но все больше мрачнел.
Он хотел остаться один, так как устал от людей, слуг, сановников, врагов, друзей.
И, наверное, поэтому не колеблясь посылал и тех, и других на плаху.
Он устал от казней, доносов и бесконечной череды лиц, которые сменялись из года в год в его пышной свите.
Он устал от мыслей и голосов, кричащих в его голове, от чужих советов и намеков, от настойчивых просьб царицы и осторожных взглядов сыновей.
Но знал, что прояви он хоть малую толику жалости, это сочтут за слабость, и тогда его съедят заживо все те, кто называл его господином, царем, повелителем Вселенной, кто готов был целовать пыль у его ног, питался из его рук и беспрекословно исполнял самые чудовищные его приказы.
Самый могущественный из смертных, он устал от постоянного чувства тревоги.
Страх то и дело настигал его среди ночи, и тогда он бежал из дворца туда, где, скорее всего, и могла подстеречь смерть — поближе к своим поданным, прячась среди толпы под чужой личиной, будто преступник.
А еще он бесконечно устал от богов со всем их добром и пророчествами.
Для того чтобы подозвать писца, повелителю достаточно было взглянуть в его сторону.
Царского секретаря звали Мар-Зайя. Немногие знали, откуда он появился, еще меньше — о том, что помогло ему занять этот высокий пост. Совсем недавно его, простого школьного учителя, сына учителя, внука учителя, посетил жрец Ашариду, ученый, известный далеко за пределами Ассирии. Когда выяснилось, что юноша знает акадскую, древнешумерскую и египетскую клинопись, угаритское письмо и финикийский алфавит, говорит на эламском, урартском, фригийском и касситском языках, более того — умеет читать по губам, жрец взял его с собой, определил на царскую службу в штат писцов, которых при Син-аххе-рибе было великое множество. Чтобы подняться на первую ступеньку в этом списке, ему понадобилось всего полгода.
Среднего роста, сухой и жилистый, с узкими плечами, тонкокостный, длиннолицый и безбородый, он казался еще совсем подростком, не достойным ни внимания, ни должного уважения, но стоило заговорить с ним, узнать ближе, как впечатление менялось.
Его лицо с правой стороны изуродовала свежая, еще не зарубцевавшаяся рваная рана. Серые умные глаза немного щурились, ноздри его большого прямого носа раздувались, как у лошади, голос был тих, но тверд. Все, что он делал, — брал ли глиняную дощечку, стилус для письма, ритон, наполненный вином, или кинжал, чтобы повесить его себе на пояс, — делал неторопливо, выверяя каждое движение, словно искал во всем особый сакральный смысл.
— Что она прошептала? — спросил его Син-аххе-риб, как только Мар-Зайя встал рядом. — Она ведь что-то прошептала?
Писец перевел ее слова так:
— Она молит тебя, повелитель, о пощаде, в честь твоей блистательной победы. Для нее и ее братьев… ибо их смерть принесет тебе бесчестие, гнев богов и обречет на вечные муки.
Царь усмехнулся. Он правил восемнадцатый год, покорил полмира и не должен был бояться ребенка. Но богов, пророчества и чужих проклятий…
— О пощаде? Как быстро она сдалась. Жаль в ней разочаровываться, — царь обернулся к туртану. — Что скажешь, Гульят? Или достаточно будет замуровать этот выводок в крепостной стене?
— Полностью согласен с тобой, повелитель.
— Тогда пусть так и будет, — смилостивился Син-аххе-риб и, не смея посмотреть в глаза принцессе, взглянул на Арад-бел-ита, желая, чтобы тот привел приговор в исполнение.
Даже себе царь не мог признаться, что весь дрожит внутри, как будто он тяжело и смертельно болен.
«Гнев богов и вечные муки» — неужели это то, о чем его предупреждали? То, чего он боялся, о чем непрестанно думал многие месяцы, пока новые заботы не затянули кровоточащую рану?
Страшный сон приснился полгода назад Син-аххе-рибу.
Каково это — изнывая от жары, бесконечно долго брести по аравийской пустыне, найти источник, припасть губами к живительной влаге и вдруг понять, что это не вода, а густая и липкая солоноватая кровь.
Каково это, всем своим нутром чувствовать, как тебя окружают враги. Их дыхание все ощутимее, глаза светятся злобой, и слышен могильный голос: «Син-аххе-риб…»
Каково это, если на тебя массивной плитой обрушивается само небо и ты барахтаешься, как будто таракан, которого раздавили каблуком ради того, чтобы насладиться его мучениями.
После этого царь долго бродил по своей опочивальне. Томился, читал молитвы, обращался к богам и вздрагивал от каждого шороха. Когда признался себе, что больше не сомкнет глаз, оделся бедуином и вместе с верным молчаливым Чору, постельничим и телохранителем, всегда спавшим у его ног, тайно бежал из дворца. В секретном месте за городом его всегда ждали свежие лошади. Через несколько часов он был в
Если и был на земле человек, которого боялся властелин мира, то звали его Набу-аххе-риб. Белый как лунь, высохший как старое дерево, твердый как кремень, прямой как стрела.
«Ты смертен, я смертен, все мы смертны — от последнего раба, пропитанного потом, мочой, с заскорузлыми от грязи руками, беззубого и жалкого, лишенного чести и достоинства, до вершителя судеб целых народов, купающегося в роскоши, — не уставал повторять он царю, пытаясь достучаться до его гордыни, — но там, за последней чертой, отделяющей тебя от небытия, вы станете равны, вы превратитесь в пыль под ногами смеющегося ребенка, что радуется жизни, незатейливым играм и слепому дождю среди ясного неба».
Поговаривали, что он общается с мертвыми и слышит их голоса, а они подсказывают ему, кто будет следующим в длинной очереди у врат во владения Нергала. Набу-аххе-риб предсказал и внезапную смерть его деда
— За мной идет смерть? — спросил царь, рассказав о своем сне.
— Идет, и ты это знаешь. Но ты хочешь знать, от кого. Я отвечу. Дождись меня.
Жрец оставил его одного, заставил мучиться сомнениями и укорами судьбы, что он где-то поступил неверно, где-то кого-то обидел незаслуженно и теперь понесет кару… Никогда не верится, что конец уже близко…
Вот только к тому времени, когда вернулся Набу-аххе-риб, солнце успело заглянуть внутрь, залить храм ярким светом и развеять ночные страхи.
— Я видел женщину рядом с тобой, взывающую к милости богов, и удар, нанесенный в спину. Не думай о счастье, что она подарит тебе. Помни о горе, которое принесет. Ты будешь в опасности, пока она жива, — сказал старик.
Но царь уже упрекал во всем свою слабость; рассмеялся жрецу в лицо, спросил: «О ком он говорит? Если о царице Закуту, то ему известно о ее вражде с Набу-аххе-рибом, а также о многочисленных доносах, очерняющих их обоих. Так можно ли удивляться такому видению?»
А что если ошибся не жрец, а Син-аххе-риб?
Не о Закуту предупреждал Набу-аххе-риб, о Марганите.
Предвидел встречу с ней. Знал о яде, что несет ее жало, о беде, которую она накличет…
Слава богам, что завтра ее замуруют заживо.
Как только пленников увели, царь вдруг сказал, что желает отдохнуть. Он так поспешно удалился во внутренние покои, приказав сановникам праздновать его победу, что кто-то даже подумал, не связано ли это с каким-то недугом.
— Ты разобрал, что пробормотала эта девчонка? — обратился Арад-бел-ит к Набу-шур-уцуру.
— Ты о том, что сказал царю писец?
— Нет, эти слова я услышал.
— Тогда отвечу — нет. Писец ошибся?
— Я не уверен. Надеюсь, если он и обманул отца, то лишь для того, чтобы не огорчать его.
— А что она сказала?
— Я не так хорошо знаю язык эллинов, как наш писец, но в чем я уверен — принцесса не молила о пощаде.
После ухода царя придворные ожили, расселись за столом, повели громкие длинные разговоры, славя царя, ассирийское оружие, богов, и лишь шепотом или вполголоса заводили речь о том, что волновало на самом деле.
— Мне пришлось оторвать от земли треть общинников, чтобы собрать войско. И сколько их вернется назад, живыми и невредимыми? Туртан вроде бы говорил о серьезных потерях в царском полку и не словом не обмолвился об ополчении. А там убитых вдвое больше. Каждому теперь плати пенсию, содержи их дома. Расходы, расходы… — жаловался Ша-Ашшур-дуббу, пряча при этом свое опухшее немолодое лицо в тарелке с бараньим супом. Наместник Тушхана хотя и любил застолье, о чем можно было судить по отвисшему животу и полным щекам, его изрядный аппетит в данном случае был вызван скорее осторожностью: а что если кто доложит царю о подобных мыслях!
Набу-Ли, наместник Хальпу, не уступавший своему дородному приятелю ни фигурой, ни желанием поесть, отвечал с набитым ртом:
— Ничего, ничего… говорят, это в последний раз. У нашего царя довольно и без того сил, чтобы карать своих врагов. Я слышал, он собирается вдвое увеличить царский полк, а значит, отпадет надобность в нас. Скорей бы.