Андрей Корбут – Тиль Гаримму (страница 2)
Дальше прятались сановники рангом поменьше. Но даже самый незначительный из них владел если не тысячей рабов, так богатым имением, и званием, которое в глазах простолюдинов казалось выше неба, и богатством, исчисляемым не одним талантом серебра и золота.
По обе стороны от высокородных сынов Ашшура выстроились шеренги стражников, вооруженных копьями и серповидными мечами-хопшами, каждого защищал бронзовый с замысловатым орнаментом панцирь, остроконечный шлем с полумесяцем, а также начищенный до блеска круглый щит с изображением
И за всеми, кто находился на террасе, словно пытаясь отыскать среди этих голов кровного врага, зорко присматривал начальник охраны царя, двухметровый Шумун
— Какие у нас потери? — спросил Син-аххе-риб у Гульята.
— Немалые, мой повелитель, — на правах старого боевого товарища туртан говорил с царем, как с равным. — В царском полку полег один из пяти. Нам пришлось сражаться за каждый дом… Только прикажи предать бунтовщиков казни
— Сколько мы взяли пленных?
— Около восьми тысяч мужчин. Женщин и детей — вдвое больше.
— Отдели от них кормящих и беременных женщин, — Син-аххе-риб говорил неспешно и равнодушно, словно повторял хорошо заученный урок, — найди их мужей и сыновей и обещай им и их родным жизнь и достаток, если они вступят в мой полк. Остальных женщин и детей бросить в огонь… в ров к трупам. Мужчин обратить в рабов и отправить в Ниневию, надо заканчивать дворец, там потребуется много рук. Раненых посадить на кол…
— Будет исполнено, мой повелитель.
— Царь Гурди?
— Твой пленник. С ним его жена, двое малолетних сыновей и дочь.
— Приведи их.
Гульят оглянулся на своих старших офицеров. Легким наклоном головы отдал приказ.
— Она и в самом деле так прекрасна?
Туртан понял, о ком говорит царь.
— Ее зовут Марганита, мой повелитель.
— Жемчужина? Разве ее родители эллины?
— Ее бабка из Милета.
— Издалека. Но, может быть, настала пора покорить Фригию, за ней Лидию, а затем и Милет, как считаешь, дорогой Гульят?
Эта шутка была сказана с каменным лицом. Ассирийский военачальник также сдержанно улыбнулся, вежливо давая понять, что оценил чувство юмора царя.
Прерывистый женский плач заставил их обернуться. Это привели знатных пленников.
Ни израненный отец в серых лохмотьях, что остались от царских одежд, ни рыдающая полуголая мать, которую, судя по всему, изнасиловали ассирийцы, ни напуганные мальчишки Син-аххе-риба не интересовали. Его взор остановился на девушке.
Ей было всего пятнадцать: стройная, тонконогая газель, с едва выпуклой грудью, по-детски длинной шеей и острыми ключицами. Однако прекрасней этого лица царь раньше не видел. И пусть оно было в пыли, перепачкано сажей и кровью, а в огромных карих глазах стояли слезы… но как же хотелось ему поцеловать их! Она напомнила ему дерзкую и бесстрашную Яффит, его последнюю жену, — юную сирийскую принцессу, умершую этой зимой при родах.
На ней почти не осталось одежд: разорванная во многих местах туника едва прикрывала живот и грудь, ноги кровоточили от разбитых коленок до щиколоток. Он представил, как облачает ее в царское платье и одаривает своей милостью, как нежно обнимает ее и снисходительно прощает ее отца и мать… и даже подумал о том, не пощадить ли ради нее Тиль-Гаримму…
— Подойди ко мне, дитя, — ласково произнес на
Чего царь не ожидал, так это увидеть в ее взгляде не страх, не растерянность и даже не мольбу, а одну лишь ненависть. И это так покоробило его, что он вздрогнул и изменился в лице — и куда делась его доброта. Впрочем, он тотчас укорил себя за мимолетное малодушие и на этот раз уже холодно сказал:
— Если бы твой отец обладал такой же стойкостью и мужеством, как ты, этот город не лежал бы сейчас в руинах, а его семья не была бы обесчещена… На рассвете вспорите ему живот, — Син-аххе-риб показал на низвергнутого владыку Тиль-Гаримму, — и оставьте умирать на солнцепеке. Его жену отдайте солдатам, но только тем, кто завтра поступит ко мне на службу из числа горожан. Пусть это будет мой подарок для них… Юнцам, как и девчонке, перебить руки и ноги, и бросить на съедение свиньям.
Царь Гурди рухнул на колени, умоляя пощадить его наследников. Несчастная мать, вскрикнула и без чувств упала на каменный пол. Двое суток спустя она умрет, уверенная, что не уберегла своих отпрысков, превращенная бывшими поданными, а ныне новобранцами Син-аххе-риба, в кусок мяса, оставленный после всего на потеху воронам посреди дворцовой площади рядом с мужем. Мальчики, кажется, так и не поняли, на что обрекли их боги и царь Ассирии. И только Марганита восприняла приговор спокойно, прошептав сухими губами, что-то похожее на молитву на языке своей бабки:
«Настанет день и великие боги накажут тебя за твое жестокое сердце. Когда, стоя на коленях, ты примешь смерть, вспомни, как обрек на муки невинных детей…»
3
История, рассказанная писцом Мар-Зайя.
Двадцатый год правления Син-аххе-риба.
За три месяца до падения Тиль-Гаримму
Марганита… «Жемчужина» на языке эллинов… Черный жемчуг моей судьбы…. Единственное сокровище моей души… Сверкающая на солнце печаль, горе и радость моего сердца.
Марганита… Мне достаточно закрыть глаза, чтобы почувствовать тебя рядом, и тогда я слышу аромат горных лугов, прячущийся в твоих волосах, и терпкий запах мускуса, исходящий от твоего тела. Я помню каждый поцелуй, который ты мне подарила, и нежность, и горячие ласки, и страстные слова, и губы, что их шептали, словно в горячечном бреду, и безраздельную любовь, и целый мир надежды…
Верните мне сон, долгий, без раннего утра и могильных кошмаров. Как же не хочется просыпаться.
Когда это было? Память надрывно смеется — давно, очень давно.
Кем я тогда был? Едва оперившимся птенцом, нечаянно поверившим, что способен искупаться в теплых солнечных лучах. Единственное оружие —
Когда я впервые увидел Марганиту? За три месяца до падения Тиль-Гаримму, во дворце ее отца. Собственно, с этого путешествия моя жизнь и свернула с мощеной дороги на ухабистую тропу, из солнечного короткого дня
Покажите мне хоть одну звезду на черном небе…
Я прибыл в Тиль-Гаримму вместе с посланником Син-аххе-риба, приехавшим за объяснениями царя Гурди о невыплате дани в установленный срок. Свита
Владыка Тиль-Гаримму встретил нас в тронном зале в присутствии ближайшего окружения льстивыми речами и приторной улыбкой, потом заговорил о казнокрадах и бестолковых слугах, суховее и угрозе с севера со стороны кочевников, перед лицом которой было бы нелепо ссориться с могучим союзником. Хошаба выслушал оправдания царя Гурди, ничем не выразив своих эмоций, но задал вопрос с единственно возможным ответом ради сохранения мира: готов ли Тиль-Гаримму отправить в Ниневию, как было оговорено ранее, две трети урожая фруктов, треть овощей, двести голов крупного скота и тысячу овец, а также серебра и золота необходимую меру?
— Разумеется, разумеется! — заметно оживляясь, ответил царь, нервно заерзав на широком троне. — Я верен своим союзническим обязательствам. Всего несколько дней
Пространные речи царя были прерваны вторжением его дочери. Она вбежала в тронный зал и, полная детского восторга, воскликнула:
— Отец, ты видел, какого коня мне подарил наш гость?!
Царь Гурди ударил кулаком по подлокотнику трона, налился кровью от ушей до кончика носа, зашипел, ища взглядом виновного
— Дети... Маленький пони от наших друзей бедуинов совершенно вскружил ей голову.
Марганита посмотрела на отца с удивлением: кто эти люди? зачем они здесь? перед кем ты оправдываешься? разве есть что-то важнее моего подарка?.. и почему пони?.. и почему бедуины?..
Обиженный ребенок.
Зардевшись и смутившись, она тотчас упорхнула прочь.
А я остался один в этом огромном тронном зале, где еще долго оставался шлейф дивного аромата ее волос.
О, милая, милая моя Марганита, ты даже не заметила меня, не взглянула в мою сторону, а я едва смог сойти с места; оглушенный, ослепленный, пронзенный стрелами любви несчастный агнец, безропотная жертва.
Я плохо помнил, как покинул тронный зал, как шел по длинному коридору с мраморными колоннами, думая лишь о ней, моей Марганите.
Несчастный глупец…
— Надо будет выяснить, что это за гость и почему он подарил коня принцессе, — подумал вслух Хошаба, едва мы остались одни.