Андрей Корбут – Ниневия (страница 3)
Син-аххе-риб баловал свою внучку; он не собирался давать ей наставления и меньше всего хотел расстраивать запретами, поэтому только усмехнулся в ответ на изъявление покорности колесничего и сказал:
— Только не дай ей оседлать себя…
Если бы Нимрод мог, он тотчас бы пустил лошадей во весь опор, чтобы ворваться на царской колеснице во дворец и пасть к ногам принцессы. Ведь царь только что благословил их любовь. Но юноша сдержал эмоции и лишь представил, как будет носить Хаву на руках, целовать и дарить ласки.
Голос господина опустил его на землю:
— Царица.
Одно лишь упоминание о Закуту привело Нимрода в скверное настроение. Только она открыто выражала свое недовольство выбором Хавы.
— Ну скажи, разве она не умна? И как мне теперь с ней ссориться и отстаивать свою правоту, — покачал головой Син-аххе-риб.
Царица Закуту выехала навстречу повелителю в колеснице, но вместо возничего лошадьми управлял ее десятилетний внук Ашшур-бан-апал.
— Он хорошо держится, — одобрительно заметил Нимрод.
— Ашшур всегда уверен в себе. Ума и ловкости ему не занимать. Единственное, чего не дали ему боги, это крепкого здоровья. Поэтому она и сдувает с него пылинки.
Как только колесницы поравнялась, Закуту сошла с повозки, держа за руку Ашшур-бан-апала. Син-аххе-риб троекратно расцеловал жену под одобрительный гул толпы, взял внука и, подбрасывая над собой, приговаривал:
— Как он подрос, как он подрос!
— Осторожней! У него закружится голова, — забеспокоилась царица и, потянувшись на цыпочках к уху мужа, едва слышно произнесла: — Утром у него шла кровь из носа.
«Знает ведь, что мне нравится», — не без удовольствия подумал о жене Син-аххе-риб, почувствовав, как от горячего шепота в нем просыпается страсть. Закуту знала все его слабости, капризы и желания. Она долго, очень долго оставалась его единственной женой, но и теперь, много лет спустя, он нередко приходил в ее покои, чтобы разделить с ней ложе.
Закуту и в сорок пять выглядела еще очень молодо. Единственные роды нисколько не испортили ее стройную миниатюрную фигуру, ее смуглой бархатистой коже могли бы позавидовать и шестнадцатилетние красотки, большие смоляные глаза по-прежнему горели, а алые губы благодаря каким-то женским ухищрениям всегда оставались влажными и зовущими. Черные завитые волосы были аккуратно уложены в несколько рядов и перехвачены бриллиантовыми нитями. Голову покрывал венец с индийскими изумрудами. Длинное прямое ярко-синее платье с узкими рукавами из тончайшей финикийской ткани с богатым орнаментом в талии стягивал широкий пояс, усыпанный бусинами из красного сердолика, агата, яшмы, нефрита и афганского лазурита. Царица надела величественно-красивые тяжелые серьги из горного хрусталя, поднесенные ей царем на двадцатилетие их свадьбы, и дивное по красоте жемчужное ожерелье, которое появилось у нее после рождения Ашшур-аха-иддина, на обе руки — серебряные браслеты с дорогими алмазами, подарок на ее последний день рождения.
— Я скучал без тебя, — тихо прорычал царь, ставя внука на землю.
Царица ласково улыбнулась.
— Я рада это слышать. Могу ли я просить тебя о небольшом подарке, мой господин?
Син-аххе-риб не успел ни нахмуриться, ни рассердиться: Закуту кокетливо коснулась пальчиком его губ и снова зашептала на ухо.
— Да, да, да. . . — охотно согласился с ее просьбой повелитель Ассирии, сдаваясь перед женскими чарами.
Он дал ей слово, что до окончания пира не будет встречаться ни со своими сановниками, ни с министрами, ни со жрецами и не станет обсуждать ни с ней, ни с кем другим дела государственные.
После короткой остановки царская процессия снова двинулась ко дворцу, но теперь уже стражникам пришлось расчищать дорогу от напирающей, ревущей в исступлении толпы, пришлось поработать щитами и копьями, напомнить жалким людишкам, что они есть пыль под ногами великого владыки, что не пристало им вставать на пути царя всех царей, что имя его свято, а помыслы чисты.
— Назад! Грязный раб! — кричал один из воинов, отталкивая к обочине молодого долговязого раба, попытавшегося поднять с брусчатки серебряное украшение, в сутолоке обороненное его хозяйкой на землю.
— Нет, нет! Не бейте его! — заступилась за раба девушка в богатом
Она была невысокого роста, бледная, болезненного вида, худенькая, с неправильными и совсем мелкими чертами лица, и только лучистый свет ее черных глаз мог привлечь внимание мужчины.
Ее звали Элишва. Элишва, дочь учителя Атры, сестра царского писца Мар-Зайи.
Раб же, сопровождавший ее, был скифом, о котором ее брат рассказывал Арад-бел-иту.
3
За два года до падения Тиль-Гаримму.
Урарту. Окрестности города
Гор и Асатур, сыновья достопочтимого Киракоса, наместника Эребуни, восемнадцати и семнадцати лет, тонкие и невысокие, будто девушки, безусые наглецы в дорогих одеждах с коротко стриженными черными волосами, возвращались домой из царской столицы без охраны, во всем полагаясь на резвость своих прекрасных
Обычно дорога из
Белесый туман пятился в низины, воздух наполнился звонкими перепевами птиц, но небо все еще оставалось серым, неторопливо встречая день. Братья ехали в полудреме, позабыв об осторожности, мечтая о мягких перинах и сытном обеде. Гору даже приснился сон. Приятный, цветистый, такой осязаемый… Он гнался за девушкой, которую повстречал на свадьбе друга, но черноокая красавица все время ускользала, смеялась над ним и, вбегая в речку, обдала его брызгами. Он бесстрашно бросился за ней в ледяную купель, провалился с головой в омут, а вынырнув, вдруг услышал тревожный и тихий голос брата:
— О боги!
Одновременно до него донеслось ржание лошади — чужой лошади! — и то, как его Ворон ей призывно ответил. Чувство опасности можно было сравнить лишь с той же ледяной купелью.
Гор сразу открыл глаза и увидел впереди, по ту сторону брода, не меньше десяти рыжебородых косматых воинов в кожаных доспехах, на низкорослых пегих лошадях. Остановившись, чужаки жадно присматривались к нежданно-негаданно свалившейся им легкой добыче и о чем-то переговаривались.
— Скифы, — протолкнув комок в горле, сказал Асатур. — Думаешь, не пропустят?
— Ты предлагаешь сунуться им в лапы? Поворачиваем. Не торопись. Переправимся выше по течению. А погонятся — без труда оторвемся. Ни Ворона, ни Задиру им не догнать.
— Глянь-ка.
Один из скифов подняв руку, двинулся им навстречу, знаками призывая не бояться его.
— Может они заблудились? Или от нас едут? У царя Руса с ними мир. Подождем?
— Ох и не нравится мне это, братец…
Кочевник ехал, выпустив поводья, положив руки на бедра, словно показывая, что не собирается браться за оружие. Он был ненамного старше братьев, но долгие походы, частые схватки с врагом, невзгоды, да и вся кочевая жизнь гораздо раньше превратили его во взрослого мужчину.
Лицо у него было почти квадратное, лоб высокий, зеленые глаза — немного раскосые и широко расставленные, рот прятался в короткой, но густой светлой бороде. Русые сильно взлохмаченные волосы свободно ложились на плечи. Худой, но высокий, он смотрелся на своем скакуне почти смешно, как на пони, однако холодный взгляд кочевника подавлял всякое неуместное желание над ним издеваться, а лук, испещренный множеством зарубок — свидетельств чужой смерти, — взывал к уважению.
Приблизившись, он заговорил на их родном языке, хотя и с заметным акцентом.
— Меня зовут Хатрас. Мы не тронем вас. Оставьте нам своих лошадей — и можете идти, — изложил он условие скифов.
Братья переглянулись. Уж лучше смерть в бою, чем такое бесчестие.
Но сначала кое-кто поплатится за свою дерзость.
Кинжал, спрятанный в голенище, незаметно лег на ладонь, и в то же мгновение рука Асатура выстрелила, как праща, в сторону переговорщика. Тонкий клинок ударился врагу в грудь, на четыре пальца выше сердца, свалив ездока на землю.
— Ходу! — вскричал Гор, разворачивая Ворона. — Ходу! Ходу!
Они скрылись в лесу, понеслись между сосен, перелетая через бурелом и овраги. Гор вырвался вперед. Ветки то и дело хлестали по лицу, совсем рядом пролетела стрела, затем другая.
«Эйхе! Эйхе!» — быстрее ветра летел боевой клич.
А потом Гор вдруг понял, что остался один. Он натянул поводья и оглянулся.
Задира остановилась в пятидесяти шагах. Рядом с ней на земле лежал Асатур, между лопаток у него торчала стрела с дымчатым орлиным оперением.
А сзади, за деревьями, уже мелькали мчащиеся во весь опор скифы.
4
История, рассказанная писцом Мар-Зайей.
Я складывал мозаику. Знал, что получится, ясно представляя картину: двухголовая гидра, когтистыми лапами вцепившаяся в старого израненного льва.
Краеугольные камни — Арад-бел-ит с одной стороны, Закуту — с другой, по центру — Син-аххе-риб.
Кровавые будут краски.
За три дня царь появился на людях лишь однажды — открывая пир, когда голосом глашатая Шульмубэла приветствовал жителей Ниневии, а после этого скрылся, бежал ото всех, надеясь залечить гноящуюся рану, которая разъедала душу.