Андрей Корбут – Хроники Ассирии. Син-аххе-риб. Книга третья. Табал (страница 42)
Младенец прожил всего пару часов и умер еще до полуночи.
Наутро по всей Ассирии был объявлен траур.
***
Ерена взяли без лишнего шума, чтобы не привлекать внимания к царскому писцу. Произошло это еще осенью, через два дня после того, как стража оцепила усадьбу Мар-Зайи, помешав замыслам Син-аххе-риба встретиться с Марганитой.
Приказчик отправился в Ниневию за продуктами для кухни, за какой-то мелочью по хозяйству, а также за рабами. Люди Бальтазара проследили за ним от самой усадьбы до рынка, где и взяли под стражу. Нинурта подошел сзади, ударил негодяя по затылку рукоятью меча, двое стражников тут же подхватили падающее тело под руки и поволокли к стоявшей неподалеку повозке. Посреди толпы, всеобщей толкотни и неразберихи никто ничего и не заметил.
Для того чтобы выбить признание, пыток не понадобилось, всего-то и надо было: подвесить арестованного на дыбе и спросить, в чем таком он замешан.
Ерен, плача и умоляя пощадить ему жизнь, рассказал обо всех своих преступлениях в мельчайших подробностях: как убивал мужчин и женщин, стариков и младенцев, спящих и беззащитных, хозяев, слуг, рабов; сколько забрал золота и серебра, куда его потратил, что замышлял, кого брал в сообщники. Оказалось, он занимался этим больше пяти лет, сначала подстерегал на дорогах одиноких путников, потом принялся охотиться на хозяйства, где было мало слуг и рабов, чтобы не встретить серьезного сопротивления, а когда поступил на службу к Мар-Зайе, обзавелся собственными подручными. Сначала у него был киммериец, затем появился Хатрас.
Когда посчитали, получилось, что за все время Ерен и его помощники убили больше ста человек.
Говорил преступник так охотно, так долго, что о Хатрасе, который сидел в одной с ним яме, никто ни разу и не вспомнил. Раб он и есть раб. Тем более, что убить его можно было в любой момент без суда и следствия.
Через месяц после начала допросов, когда Ерену уже больше не о чем было говорить, выяснилось, что у него есть сведения государственной важности, которые пленник готов сообщить, если ему сохранят жизнь.
Бальтазар, присутствовавший при этом, криво усмехнулся; приказал развести огонь, принести медный казан и опустить туда живую крысу.
— Я привяжу его к твоему животу, а из тебя сделаю вертел, — продолжая иронично улыбаться, пригрозил стражник. — Ты когда-нибудь видел, как крыса прогрызает в человеке дыру размером в кулак, чтобы спастись от смерти, оказавшись в ловушке?
Ерен тут же сдался и рассказал о принцессе Тиль-Гаримму, долгое время находившейся в усадьбе Мар-Зайи, ее братьях, а также о том, что писец не хочет отдавать ее царю, потому что сам в нее влюблен.
Бальтазар, поразмыслив, согласился с тем, что эти сведения представляют государственную важность, и, чтобы избежать дальнейшей утечки, приказал вырвать преступнику язык.
В первых числах месяца тебет Ерена, сильно исхудавшего, оборванного, но без следов серьезных пыток, вывели в сопровождении стражников на рыночную площадь Ниневии. Глашатай зачитал обвинения и приговор суда. Толпа стал напирать: каждый хотел поближе рассмотреть казнь. Преступник побледнел и упал на колени. Палач подхватил его под руки, выволок на помост на всеобщее обозрение, затем поднял огромный топор и одним ударом отсек Ерену сначала правую руку по локоть, затем левую, а потом и голову. Народ ликовал.
Бальтазар о принцессе из Тиль-Гаримму доложил, но о чувствах писца к ней умолчал: и потому, что не видел здесь злого умысла, и потому, что сам с некоторых пор стал иначе относиться к подобным вещам — более трепетно, что ли, а может быть, и по другой причине, известной только ему одному.
Через месяц после казни Ерена Бальтазар похоронил свою жену. На поминках он не плакал, сторонился детей, хотел при всех сказать о ней что-то доброе, хорошее, но в горле встал ком. Мужчина с трудом дождался, пока разойдутся гости, после чего поспешил к той, кого действительно любил.
Ани была тогда на седьмом месяце, живот совсем округлился, но от этого ее женская красота только расцвела.
— Подожди немного… Как только ты родишь, я приведу тебя в свой дом, — обнимая и страстно целуя ее губы и сильно набухшую грудь, обещал Бальтазар.
Сам он умел ждать.
Еще в начале осени, сопровождая царя в Арпад, Бальтазар нашел на местном рынке знакомую колдунью, купил у нее яд и, вернувшись домой, стал ежедневно и понемногу подсыпать его в еду своей жене. Она давно опротивела мужу, но сказать об этом ей в лицо ему казалось немыслимым и постыдным. Вот почему Бальтазар счел за лучшее ее уморить, избавив тем самым себя от пустых разговоров, долгих объяснений и лишних слез.
Его Ани родила в один день с принцессой Шарукиной. Вот только, в отличие от царского отпрыска, сын Бальтазара был здоровым и крепким малышом. Он так громко закричал, когда его взяли на руки, что Замира, принимавшая роды, широко улыбнулась и сказала счастливому отцу:
— Великаном будет!
Набу-шур-уцур не дал Бальтазару насладиться счастьем. Утром следующего дня, сразу после объявления траура, молочный брат принца вызвал начальника стражи Ниневии к себе.
Они сели за один стол, налили себе вина. В тихой сумрачной комнате не было ни слуг, ни рабов.
— Слышал, у тебя пополнение. И хотел бы тебя поздравить, да настроение не то, — сказал Набу.
Бальтазар молча поклонился и подумал: а ведь в иной ситуации его начальник, наверное, подарил бы ему немного золота. Не понравилось другое: уж больно быстро о сыне пронюхали доносчики. Разве
Набу подтвердил его худшие опасения:
— Да, да, и о твоей молодой любовнице знаю, и что собираешься сделать ее женой тоже. Но я тебя не затем позвал… Ашшур-дур-пания все еще доверяет тебе?
— После арестов в Табале отдалился.
— Подозревает тебя?
— Так сразу и не скажешь. Мы ведь не всех взяли. Большая часть изменников все еще на свободе.
— Да. Напуганы и затаились… А если понадобится, они возьмутся за оружие?
— Если понадобится? — искренне удивился Бальтазар. — Наверное, возьмутся. То, что готовилось почти год, не так просто разрушить за пару дней.
— Хорошо. Главное — не упускай нити этого мятежа из своих рук. Возможно, это и к лучшему, что тебе перестали доверять. Ведь Ашшур-дур-пании и его своре придется напрямую теперь связываться с мятежниками, и тогда у нас будут все улики против настоящих зачинщиков… Скажи, кравчий никогда не спрашивал тебя о царевне?
— Никогда. Арад-бел-ит подозревает, что в смерти его наследника не все чисто?
— Да.
— На то есть причины?
— Ни одной, — Набу посмотрел на дно своего кубка и задумчиво повторил: — Ни одной. И это действительно странно: за все время Закуту не предприняла ни одной попытки, чтобы как-то навредить царевне. Иначе мы бы об этом узнали…
— Или это был очень узкий круг посвященных.
— Допустим, ты прав. Тогда кто мог в него войти?
— Сама Закуту. Ашшур-дур-пания…
— Набу-аххе-риб, — подсказал Набу.
— Да, — поразмыслив, согласился Бальтазар, — без кого-нибудь из жрецов здесь не обошлось. Но это также могла быть эта ученая крыса Ашариду, или врач Син-аххе-риба — Адад-шум-уцур…
— Не тот и не другой. Уж поверь мне на слово.
— Значит, все-таки Набу-аххе-риб? И что мне искать?
— А если причиной всему был какой-то яд? Настолько хитрый, что он повлиял только на плод. Отследи всю цепочку тех продуктов, что поступали на стол к царевне. Откуда брали воду. Кто все это доставлял. Менялись ли поставщики. Почему. Ищи похожие, не единичные случаи, когда дети рождались либо мертвыми, либо сразу умирали. И если где-то проявится след людей, близких к Закуту, значит, мы на верном пути… Хотя исключать, что все это впустую, нельзя.
20
За месяц до начала восстания.
Кавказ
На рассвете голый, озябший лес утонул в густом тумане, укутавшем толстым одеялом долину от гор до самого моря. Низкое пунцовое небо так долго, так упорно прятало солнечные лучи от окоченевшей земли, что когда свет пробился сквозь облака к земле, птицы восприняли этот миг как чудо — встрепенулись и защебетали наперебой, то ли оглашая начало нового дня, то ли возвещая долгожданный приход весны. Именно птичий гомон и разбудил Ашшуррисау. Он покряхтел, потянулся, расправляя затекшие руки и ноги, недовольно покосился на Касия, храпевшего во всю силу своих могучих легких. Стреноженные лошади смирно стояли в глубине пещеры. Вход в нее так же, как и вечером, был прикрыт ветками. Лазутчики выстлали пол валежником и старыми листьями, разожгли небольшой костер, укрылись медвежьими шкурами — и все равно продрогли до самых костей.
И вдруг Ашшуррисау вспомнил, что они здесь не одни, стал оглядываться вокруг, пытаясь понять, куда исчез их проводник:
— Касий! Касий, просыпайся!
Тот, заворочавшись, приоткрыл левый глаз, спросил тихо и все еще сонно:
— Чего случилось? Ты когда-нибудь дашь мне выспаться?
— Сартал пропал.
Касий сел, повел плечами и тоже огляделся:
— Может, по нужде пошел. Вернется. Никуда он не денется, — сказал так, и снова завалился на бок, лицом к костру, чтобы можно было погреть руки у огня.
— Слишком он любопытен. Много лишних вопросов задает. Болтлив. Не нравится это мне, — размышлял вслух Ашшуррисау.
— Мне убить его? Когда вернемся в Эребуни?.. Хотя, кажется, мы никогда не вернемся, — угрюмо проворчал Касий.
Это путешествие на край света ему надоело. Он привык к кочевой жизни, легко переносил трудности походов, но всегда любил теплую постель, хорошее вино и женщин — ни первого, ни второго, ни третьего у него не было уже почти два месяца. Таких долгих странствий у него давно не случалось.