Андрей Константинов – Вор (Журналист-2) (страница 78)
— Геннадий Петрович, — попросил Кудасов, — разрешите поприсутствовать… Место осмотреть, с людьми потолковать…
— Лишнее, — махнул рукой подполковник. — Мы тут сами управимся, с Вовой… Давай бери Маркова — и в Питер… А журналист, он что — с вами был?
— С нами, — кивнул Кудасов. Показалось ему или нет, что Ващанов вздрогнул? И почему он так явно хочет убрать его, Никиту Никитича, с места происшествия?
Любой, даже самый зеленый опер знает: залог раскрытия преступления чаще всего — в грамотном осмотре места происшествия и в правильной отработке свидетелей и очевидцев…
— Не с теми ты, Никита, контакты заводишь, — нехорошо улыбнулся Геннадий Петрович. — Славы небось захотелось… Бери своего… писателя и езжай… Слушай только его поменьше… У парня не язык, а помело… Одно слово — журналист… Он-то здесь каким боком?
— Не знаю, — уклончиво ответил Кудасов. — Мы его по дороге подобрали.
— А-а, — протянул подполковник. — Бежал, стало быть, на жареное… Как это они все узнавать успевают…
Из толпы снова выскочил Колбасов, держа в руке смятый листок бумаги с несколькими накарябанными на нем фамилиями.
— Вот… Действительно выронил.
— Все, Никита, езжай. — Ващанов передал список Кудасову и улыбнулся. — Да, Обнорскому передай — я с ним потом отдельно побеседую…
Кудасов кивнул, отвернулся и пошел к «шестерке», за рулем которой сидел угрюмый Марков…
Они подъехали к продолжавшему сидеть на земле Андрею, Никита Никитич распахнул дверь:
— Поехали. До города довезем. Обнорский безучастно поднял голову, потом поднялся и сел в салон…
Ващанов с Колбасовым проводили «шестерку» глазами, затем Владимир Николаевич сплюнул и тихо сказал:
— Журналиста-то зря отпустили, Геннадий Петрович… Надо было до кучи его…
— Хуйню порешь, Вова, — раздраженным шепотом откликнулся подполковник. — Он с Никитой и Марковым приехал… Надо сначала выяснить, что он им наплел… Конкретики-то у нас нет никакой… Пока… Даже если и пизданул писатель чего-нибудь — так то слова одни… А прихвати мы его — Никитка задуматься может… Он и так, сука, чует что-то… Нам Обнорскому предъявить нечего… Из бани ты сам его упустил… А теперь… — Ващанов кивнул на огонь. — Если парень не совсем больной, он и сам молчать будет… В его же интересах… Соображать надо, Вова… Кончилось все… И слава Богу, что хоть так…
Геннадий Петрович вздохнул со всхлипом и мелко, будто таясь кого-то, перекрестился…
До города они ехали молча. Лишь на выезде из Соснова Марков попытался было расспросить Обнорского:
— Ты нам ничего рассказать не хочешь?
— Нет, — угрюмо мотнул головой Серегин, видевший, как Ващанов о чем-то долго беседовал с Кудасовым и как подбегал к ним дважды Колбасов. Андрей не верил оэрбэшникам, думал, что они везут его на Литейный, чтобы потом сунуть в камеру. А ему было уже все равно. У него не осталось ни страха, ни боли, ни сил на какие-либо другие чувства. Обнорский считал, что Кудасов с Марковым специально по команде Ващанова притормозили его в Питере…
— Слушай, старичок! — завелся Степа. — Что ты целку-то из себя строишь? Ты же рвался сюда? Что тут за разборка была?
— Я ничего не знаю, — мертвым голосом ответил Серегин. — Про разборку в Соснове вы сами мне сказали… Вот и спрашивайте друг у друга…
— Да ты… — дернулся было Степа, но Обнорский перебил его, вскинув подбородок:
— Что я? Что?! Сюда ты должен был рваться! Ты!! Твоя контора как называется? ОРБ? Я б вас по-другому назвал…
— Это как же?
— Не важно… — Андрей снова угас. — Не будет у нас разговора… Не о чем мне рассказывать. По крайней мере — вам…
— Да если б не мы… — чуть не заорал Марков, но Кудасов остудил опера:
— Степан! Оставь его в покое! Не хочет разговаривать — не надо…
Никита Никитич всегда следовал старой оперской заповеди: если посадил зерно — не бегай каждый час и не ковыряй пальцем, надеясь увидеть росток, только испортишь все… Придет время — росток сам покажется, если зерно живое было… У Финляндского вокзала Степа притормозил, и Никита Никитич сухо сказал Андрею:
— Мы на Литейный… Вам, наверное, здесь будет удобнее выйти — метро все-таки…
Обнорский какое-то время недоуменно смотрел на Кудасова, потом безразлично кивнул, вылез из машины и, не попрощавшись, зашагал прочь… Кудасов посмотрел ему вслед, а потом негромко сказал Маркову:
— Вот что, Степа… Клубочек этот неплохо было бы размотать… Тут что-то очень серьезное накручено… Ты займись этим… только осторожно… Парень-то явно знает много… И вот что… Он сейчас в шоке, теребить его бесполезно… пока… Я другого опасаюсь — как бы с ним плохого чего не случилось… Проконтролировать надо. Давай-ка помозгуем, как над ним ядерный зонтик[52] раскрыть… Через агентуру поработаем…
— Ключики-то у него есть от всех этих запуток, — задумчиво кивнул Марков, — вот только почему он отдать их не желает…
— Поживем — увидим. — Кудасов потер красные глаза и скомандовал: — Поехали на базу…
…Лида Поспелова, открыв дверь Обнорскому, даже отшатнулась, увидев его лицо — Андрей, казалось, похудел за один день и состарился, и только глаза горели каким-то диким, фанатичным огнем…
— Андрюша, — растерянно сказала Поспелова, отступая в прихожую, — ты… Что случилось? Серегин не ответил, прошел на кухню, сел за стол, закурил и долго молчал. Лида подошла к нему, теребя поясок халата, и испуганно спросила:
— Ты… У тебя состоялась пресс-конференция?
— Что? — Андрей словно очнулся. — Пресс-конференция?…
Он улыбнулся страшной улыбочкой, от которой у Лиды побежали по спине мурашки, и сказал каркающим голосом:
— Пресс-конференция… Не было никакой пресс-конференции… И не будет уже.
— Почему? — Поспелову не держали ноги, и она присела на табуретку.
— Потому, — ответил Обнорский и закрыл глаза.
Лиде стало очень плохо, она просто физически почувствовала, что с Андреем произошло что-то очень страшное.
— Андрей… — Женщина попыталась взять его за руку, но он отдернул ладонь.Андрюша… Я прошу тебя… Я требую рассказать мне все!
— Нет. — Серегин спокойно покачал головой.
— Но почему?! Почему? Мне кажется, я имею право… — Она почти кричала, но Обнорскому, казалось, было все равно.
— Почему? — переспросил он и наконец взглянул на нее. — А потому что за моим рассказом — смерть! Понимаешь? Смерть! А я не хочу, чтобы и ты…
Андрей поднялся недоговорив и шагнул к выходу. Лида попыталась ухватить его за рукав, но Обнорский резко вырвался: — Не дотрагивайся до меня!
— Почему?! Почему, Андрюша?! — Она резко зажмурилась, не понимая, что происходит, но слез все же удержать не смогла. — Почему?!
— Потому что смерть на мне, — глухо ответил Серегин. — Смерть! Я к кому ни притронусь… Проклятый я, наверное… Одного понять не могу — как земля-то еще меня носит…
— Андрей! — отчаянно закричала Поспелова. — Если ты сейчас уйдешь… я больше никогда не пущу тебя!
— Я не собираюсь возвращаться, — качнул головой Обнорский. — Прощай. Прости меня, Лида… Он шагнул на лестничную площадку и захлопнул за собой дверь… На улице было уже темно — в конце ноября в Питере темнеет очень рано…
Андрей вышел на набережную Невы, постоял, бездумно глядя в черную воду, закурил и пошел к Литейному мосту… Ему было… нет, это даже нельзя назвать словом «плохо»… Ему было так… В общем, не дай Бог никому…
Журналистское расследование закончилось… Одного только Андрей не мог понять: как же так получилось, какие высшие силы допустили, что за информацию в этом расследовании он все время расплачивался не своей, а чужой кровью? Почему же он-то остался жив?…
Впрочем, это, наверное, ненадолго. Так и должно быть… Душа у него и так уже умерла… Или, точнее, ее убили… Очень хотелось заплакать, но слез не было… Словно выгорело все в груди, осталась только горькая зола…
Он шел покачиваясь, как пьяный, и даже не пытался закрыться от резких порывов пронизывающего ноябрьского ветра…
Эпилог. Сентябрь 1993 года. Государственный Эрмитаж
Даже в будние дни в Эрмитаже, который часто называют главным музеем России, посетителей хватает. Правда, по залам ходят в основном приезжие.
Петербуржцы если и заглядывают в свои музеи, то обычно в выходные, да и то… Коренной петербуржец считает, что раз музеи у него, как говорится, под боком, то посетить их он всегда успеет. Так жители курортных южных городов иногда относятся к морю — чего в нем каждый день плескаться…
Бродивший по залу западноевропейской живописи черноволосый, чуть сутуловатый парень тем не менее был коренным петербуржцем. Звали его Андрей Обнорский, а работал он заведующим криминальным отделом городской «молодежки». Точнее — бывшей «молодежки».
Парень явно кого-то ждал, время от времени посматривая на часы. Он подошел к одной из картин и внимательно начал ее разглядывать — на холсте изображалось похищение Зевсом царевны Эгины, табличка свидетельствовала, что над полотном трудился великий Рембрандт. Обнорский долго рассматривал картину с каким-то странным выражением на лице. Казалось, на него накатил внезапный приступ головной боли — Андрей поморщился и закрыл глаза…
В конце ноября 1992 года, когда в поселке Сосново погибли Шварц, Ирина Васильевна Гордеева и четверо неизвестных, ему казалось, что жизнь кончилась. Он и не верил больше никому, ничего не боялся — потому что ничего уже не хотел и ничего ни у кого не просил, потому что никто ему не мог дать самого главного: избавления от мук совести… Андрей считал что Лебедева, Кондрашов, Гордеева и Вихренко погибли из-за него, — и никто не мог убедить его в обратном. Более того, их смерти оказались абсолютно напрасными, потому что настоящая — рембрандтовская, а не варфоломеевская — «Эгина» погибла в огне…