Андрей Константинов – Вор (Журналист-2) (страница 15)

— Люди-то себя так не ведут, как ты… Значит, под Бабуином. Тебя как зовут?

— Я че, на допросе? Какая, на хер, разница?! — Парень явно начал заводиться, но ударить старика все никак не мог решиться. Что-то мешало. Бычок не мог понять, почему этот доходяга его, такого здорового, не боится.

Это было очень странно, а все странное и непонятное вызывает страх, так уж устроены люди…

— Жаль мне тебя, — вздохнул Юрий Александрович. — Жизнь таких перемалывает… А что тамбовский ты — вдвойне жаль…

— Чево? Че ты жалеешь-то меня?! Нет, дед, ты точно ебнутый! Барон протер полой пиджака очки и водрузил их на свою тонкую переносицу.

— Видишь ли… Тамбовцы — они сейчас самые паскудные. И жадные. Сами себя пожирают — и пожрут, ты уж поверь мне…

Бычок даже задохнулся от такой наглости — несколько раз он открыл и закрыл рот и, крутя головой, недоуменно спросил у сокамерников:

— Не, вы слышали, а? Дед, я тебя по-людски спрашиваю: ты че — псих?

В камере было очень тихо, остальные обитатели замерли, прислушиваясь к странному диалогу. Неужели старик не понимает, что Зубило (так представлялся бычок) сейчас его в стенку вбивать начнет?…

— Послушай совета, — все так же негромко и спокойно сказал Барон. Во-первых, перестань ругаться, а то ведь за базар этот и ответить можно… А во-вторых, ты в тюрьме, паря, а в крытке так себя не ведут… Здесь все люди — братаны, пока обратного не выяснилось…

— Чи-иво? — Зубило хлопнул себя по мощным ляжкам. — Ты, что ли, братан? Не, я прикалываюсь, ты че мелешь-то, дедуня? Юрий Александрович, прислушавшись к говорку парня, вдруг спросил:

— А скажи-ка… Чего это ты, вологодский, к тамбовцам примкнул?

— Почем ты знаешь, что я вологодский? — удивился парень.

— Ну а откуда же? — улыбнулся Михеев.

— С Череповца…

— А это что — Бразилия, где все богатые плачут?

Юрий Александрович, улыбаясь, смотрел на бычка, девственный лоб которого не украшала ни одна морщина.

— Все дед, ша! Сейчас ты у меня плакать будешь… Как в Бразилии…

— Совести у тебя нет, — вздохнул Барон. — На старика руку поднимаешь? Беспредел это…

Вместо ответа Зубило рывком поднял Михеева на ноги с пола, но ударить не успел — в двери лязгнула «кормушка», и в камеру ворвался грубый голос контролера:

— Михеев, на выход! Опер вызывает! Стриженый выпустил Юрия Александровича и быстро метнулся к своим нарам. Барон неторопливо оправил рубашку и снова опустился на пол.

— Как фамилия? — бросил он контролеру. — К оперу не пойду, пусть следователь приходит.

— Чево? — удивился контролер за дверью. — Ты чево дерзишь-то? Сказано — на выход! Опер по фамилии Колбаскин… Тьфу ты, блядь, Колбасов! Ждет он!

— Пусть ждет, — пожал старик плечами. — Сказал же — к оперу не пойду! И дай мне ручку с бумагой — жалобу писать прокурору буду, права мои нарушаете…

— Ну блин… Смотри, поплачешь потом! — рявкнул невидимый контролер.

— Это богатые плачут, — усмехнулся Юрий Александрович. «Кормушка» с лязгом захлопнулась, и в камере снова стало тихо.

Барон вздохнул и прикрыл воспаленные глаза. Его тянуло в сон. Раньше он таким не был — по трое суток мог не спать, оставаясь бодрым и свежим.

Возраст… Хотя нет, дело, конечно, не только в возрасте. Рак… Проклятая болезнь… Да, все к развязке идет, недолго осталось… Берут свое тюремные университеты… От костлявой всю жизнь бегать можно — все равно не убежишь… Да и пора, наверное… Бог дал — Бог взял…

«Мне на жизнь грех жаловаться, — думал Барон, незаметно для себя задремывая. — Могло и хуже быть… Вот только Ирину жалко… Как она теперь?

Пропадет ведь без меня с таким-то наследством… Лебедушка моя… Не оставят тебя в покое… Я-то что, я пожил… Пожил?…» Нет, не только на кабаки и женщин тратил время и деньги удачливый вор Юрка Барон. Ходил он и по музейным выставкам, не пропускал театральные премьеры, и в середине пятидесятых годов трудно было распознать в Михееве зэка со стажем. Многочисленным своим любовницам он представлялся обычно как физик-ядерщик или геолог — и ведь верили. Одевался Барон с иголочки: рубашка всегда свежая, брюки наутюжены — обрезаться о стрелки можно, туфли начищены до зеркального блеска… Юрка в лагерях хорошо научился на гитаре играть, романсы пел — заслушаться можно было, да и на клавишах кое-что мог изобразить — не забылись до конца уроки из счастливого детства.

Вальяжные манеры Барона открывали ему многие двери, в самых разных ленинградских компаниях был он своим человеком, заводил знакомства, приценивался к потенциальным клиентам… И рос список его жертв: квартира буфетчицы из рюмочной на Лиговке, хата директора Кузнечного рынка, дом искусствоведа Холстовского, хоромы директора деревообрабатывающего комбината… В каждой поставленной им квартире поражался Юрка богатству, которое невозможно было скопить на честно получаемую зарплату. Вынося из квартир самое ценное, Барон, усмехаясь, думал о том, что потерпевшие-то, ежели по совести рассудить, были еще большими ворами, чем он сам…

Поскольку самым ценным в обнесенных Михеевым хатах были предметы антиквариата, начал Барон постепенно врастать в подпольный рынок торговли старинными вещами — картинами, скульптурой мелкой пластики, ювелиркой…

Появились у Юрки и постоянные заказчики, хоть и старался он себя не афишировать, действуя через двойные-тройные прокладки, но Барон почти всегда догадывался, кому пойдут добытые им вещи… На основе своих наблюдений, умозаключений и догадок Михеев начал составлять собственную картотеку на самых крутых ленинградских антикварщиков, а заодно и на те шедевры, что оседали в частных коллекциях… Неожиданно для себя Юрка увлекся историей живописи, ходил даже на лекции в Эрмитаж, особенно интересовался почему-то фламандцами. Может быть, потому, что в коллекции его отца было когда-то несколько картин представителей этой школы… Так прошло несколько лет, дела у Барона шли в гору, деньги не переводились. Хоть и был Юрка сущим мотом, но сумел даже кое-что на черный день отложить.

Видно, понимал, что день этот не за горами. Известное дело — сколь веревочке ни виться… И влетел-то Михеев снова дуриком — у задержавших его мусоров наверняка ничего, кроме предположений и интуиции, не было, но… Не повезло Юрке — лежал у него в кармане золотой портсигар, позаимствованный из квартиры академика Виннельсона вместе с некоторыми другими вещами… И ведь знал Барон прекрасно, что нельзя ни в коем случае самому паленым пользоваться, да уж больно вещица понравилась… Говорил ведь когда-то Дядя Ваня: «Взял вещь — либо скинь ее побыстрее, либо положи от себя подальше».

Пижонство подвело… Подосадовал на себя Юрка, но горевать особо не стал — вор должен время от времени в тюрьму садиться, и хоть и нет на свете ничего слаще воли, но ведь и тюрьма — дом родной… А Барон не наведывался к «хозяину» уже давненько — шел июль 1961 года, когда он спалился на виннельсонском портсигаре…

И поехал Юрка в солнечную Воркуту, утешая себя тем, что вечер его жизни еще не наступил и, стало быть, придет и на его улицу праздник… В лагере, куда он попал, уже сидели пятеро воров, что было достаточно неожиданным и странным обстоятельством для тех времен: со второй половины пятидесятых мусора всерьез принялись давить коронованных и свозили их в основном в особые лагеря вроде знаменитого «Белого Лебедя», где, как молва говорила, приходилось «камни деревянной пилой пилить»… Идея-то проста была — если в банке сидят одни пауки, они непременно начнут жрать друг друга; если в лагере одни воры, значит, сами друг дружку будут резать, «опускать» да ссучивать…

Страшные дела делали менты, торопясь отрапортовать поскорее о полной ликвидации тайного воровского ордена, не брезговали ничем — и стравливали коронованных, и голодом морили, заставляя подписки об «отречении» давать, и лживые слухи о ссучивании распускали… Это была война на истребление законников, на уничтожение самой памяти о воровском Законе, и совсем немного не хватило властям сил до «полной и окончательной» победы, о которой они заявили… Воровское движение переживало кризис и очередной раскол.

Вот и в лагере, куда прибыл Барон, не было среди пятерки воров единства и братства. За общак[23] отвечал Гиви Чвирхадзе, кутаисский еврей с погонялом Гурген. Несмотря на молодость (ему едва минуло двадцать шесть), у Гиви была достойная репутация среди воров, потому и доверили ему общак… Впрочем, и остальные четверо «бродяг арестантского мира» в солидный возраст еще не вышли. Гурген хоть и родился в Кутаиси, но считался московским вором — он осел в столице в восемнадцатилетнем возрасте и при желании мог говорить по-русски совершенно чисто, почти без акцента. Другое дело, что желание такое возникало у Гиви крайне редко, он считал, что странный, какой-то плавающий кавказский акцент добавляет весомости и значимости его словам.

Гургена поддерживали Миша Китаец (тоже москвич) и калининский вор Толя Босой. Двое других — питерский Витька Антибиотик и вологодский Коля Нос москвичей не любили и постоянно ломали головы над тем, как бы их «подвинуть» — и от общака, и от рычагов управления мужиками. Приход в зону авторитетного Барона (а он был старше годами и заслуженнее каждого из воркутинской пятерки) мог изменить ситуацию — и Антибиотик надеялся, что не в пользу москвичей. В конце концов и Барон, и Антибиотик родились в Питере, а земляки должны помогать друг другу… О Гургене Юрка раньше почти ничего не знал, Китайца встречал однажды, про Босого и Носа слыхал краем уха… А о Витьке Антибиотике, крещенном еще на первом сроке авторитетным вором Дядей Ваней, Михеев слышал много… Говорили, что на пересылке, перед тем как попасть в воркутинский лагерь, Витька «вместе кушал» с казанским Рашпилем — человеком хитрым и жестоким, придерживавшимся воровских понятий не из-за идеи, а исключительно по выгоде, хоть и нечего ему было предъявить по существу… Для Барона близость к Рашпилю, с которым он несколько раз пересекался, была не самой лучшей рекомендацией, да и о самом Антибиотике поговаривали разное: мол, паренек-то из молодых, да ранний, не любит останавливаться ни перед чем, а человек встанет на его дороге — затопчет легко и без раздумий лишних. Как и Рашпиль… Недаром, видать, народ русский поговорку выдумал про то, что свой свояка видит издалека… Хотя на словах-то Витька всегда был за «братство жуликов» да за «дружбу воровскую», но… Казалось почему-то Юрке, что легко перешагнет Антибиотик через все эти понятия, если карта ляжет так, что будет это Витьке выгодно… Не нравились Барону глаза молодого вора, потому как было в них нечто общее с глазами тех, о ком Михеев точно знал, что к оперу бегают. Да и в Ленинграде шел слушок, что любит Антибиотик своих при «дербане кинуть»…