Андрей Константинов – Судья (Адвокат-2) (страница 18)

У Финляндского вокзала он остановился, купил пачку «Кэмэла» в ночном ларьке и выкурил подряд три сигареты. Челищева бил озноб. Он пытался спрятаться от собственных мыслей, но они настигали его.

«Зачем ты убил его?»

«Он, пусть и неосознанно, участвовал в убийстве родителей. Он — пидор и негодяй, он работал на мафию, он помогал нелюдям, обманывая своих избирателей, то есть народ…»

«Пидор — не преступление, а, скорее, несчастье… К убийству родителей он имел отношение косвенное, его использовали „втемную“. На мафию его работать заставили, сломали и запугали… А что касается обманутого народа — если „мочить“ всех, кто его обманывал и обманывает, то и народу-то в России не станет. Наш народ обманывает себя сам, ему, наверное, не нужна правда… Ты убил, потому что он мог тебя раскрыть… Ты просто зачистил концы…»

Сергей вновь вспомнил плывущего в ледяной воде депутата и еле успел открыть дверцу машины, чтобы не заблевать салон. Продавщица коммерческого ларька, в котором он купил сигареты, что-то, смеясь, сказала своему охраннику и укоризненно покачала головой. Охранник вышел из ларька, подозрительно оглядел машину, но подойти не решился. Сергей вытер рот тыльной стороной ладони и запустил двигатель…

Некоторое время он бесцельно кружил по городу. Хвоста за ним не было и не могло быть, просто Челищев не хотел признаться себе в том, что боится возвращаться в пустую квартиру, откуда увез к черному пруду депутата. Ему казалось, что стоит лишь лечь спать и закрыть глаза, как явится с того света Глазанов, будет протягивать к горлу скрюченные руки… Решение пришло внезапно, когда Сергей посмотрел на часы.

Воронина! Это дело надо тоже успеть сделать сегодня. Челищев напрягся, вспоминая ее адрес: «Улица… Как я тогда в прокуратуру-то возвращался… Мориса Тореза! Так, теперь дом… Дом рядом с булочной, подъезд крайний… Хорошо, этаж… Вроде, пятый… Дверь обита вишневым дерматином, медные заклепки и латунная табличка с номером квартиры».

Была уже глубокая ночь, когда Сергей подъехал к Юлиному дому. Ее квартиру он нашел сразу, словно гончая, взявшая «верхний» след. Воронина, видимо, уже спала, потому что на звонки в дверь долго никто не отвечал. Наконец послышались шаркающие шаги, и знакомый голос, преодолевая зевоту, недовольно спросил:

— Господи, ну кто там еще?

— Записка вам, Юля, срочная, от Николая Степановича, его в Москву вызывают, — ответил Сергей, изменив голос. Юля открыла дверь, забыв, видимо, спросонок золотое правило: на незнакомый голос, и тем более ночью, лучше дверь вообще не открывать, а если открывать, то только с цепочкой… Челищев оттолкнул ее, скользнул в прихожую и быстро запер дверь.

— Привет! Нежданный гость — лучше татарина. Ты одна?

— Одна, — машинально кивнула Юля, и только после этого ее брови поползли вверх от удивления: — Челищев?! Ты что тут делаешь? Ночь уже, мне на работу рано вставать… Воронина куталась в тонкий халатик и говорила приглушенным голосом.

— Ничего, — ответил Сергей, — встанешь. На крайний — опоздаешь, тебе не впервой. Я думаю, Прохоренко тебя простит.

Сергей подталкивал Юлю в кухню, не давая сказать даже слова, лишая ее возможности соображать, собраться с мыслями:

— У меня всего один маленький вопрос; кто тебя заставил тогда переспать со мной и какая была мотивировка?

Юля ойкнула, всплеснула руками, распахнув халатик, под которым ничего не было, и инстинктивно дернулась к телефону, но Сергей левой рукой поймал ее за волосы, заставив выгнуться всем телом, а правой поднес к горлу ствол.

— Быстро, сука, отвечай! Мне терять нечего, я и так уже все знаю, будешь врать и дергаться — ебну на месте!

Юля засучила ногами, забилась, но, встретившись взглядом с глазами Челищева, видимо, что-то поняла или, скорее, почувствовала, потому что вдруг обмякла и прохрипела:

— Прохоренко… Это Прохоренко… Сергей отвел от ее шеи пистолет и толкнул Воронину на табурет.

— Будем считать, что начало у нас хорошее. А теперь давай выкладывай все — спокойно и подробно.

Юля заторможенно кивнула, не сводя завороженного взгляда с ТТ, открыла было рот, но сказать ничего не смогла — у нее началась истерика.

Челищев набрал в чашку воды из-под крана и выплеснул ей в лицо. Воронина ойкнула, всхлипнула еще раз, но постепенно стала приходить в себя.

— Я жду, — Сергей отвернулся, чтобы не смотреть на Юлины груди, вывалившиеся из халатика. Эти груди он гладил и целовал, когда убивали отца и мать…

— На тебя как раз приказ из Москвы пришел подписанный… Прохоренко вызвал меня в кабинет, сказал, что есть задание, которое мне наверняка понравится… Что надо тебя поближе узнать и прощупать, чем ты дышишь… Я удивилась, потому что его не интересовало ничего конкретно… Просто — побыть с тобой, понаблюдать… Сказал, что на работу можно не торопиться, даже лучше задержаться… И никуда тебя от себя не отпускать. А потом уже, когда все узнали, — Юля искоса взглянула на Сергея, — Прохоренко страшно испугался, меня тоже напугал… Сказал, чтоб я все забыла, что произошло трагическое совпадение, к которому никто отношения не имеет… А сам трясся и коньяк хлестал… Сказал, что если я кому-нибудь хоть слово, то меня уже ничто не спасет… Я ничего понять не могла, но очень испугалась…

Челищев закурил и закашлялся — за эти сутки он выкурил столько сигарет, что еще немного, и можно было бы подавать заявку в Книгу рекордов Гиннесса.

— Прохоренко тебя один «инструктировал» или вместе с Никодимовым?

— Один… Они с Ярославом Сергеевичем никогда вдвоем не говорили со мной по делам… Один раз только было — когда на охоту ездили, они сильно напились и сразу вдвоем на меня… Воронина закрыла лицо руками и заплакала. Сергей выругайся.

— А так, значит, они тебя по очереди приходуют?

Юля кивнула, не отрывая рук от лица.

— На чем же тебя прихватили-то? Воронина взглядом попросила сигарету, по-мужски затянулась, ссутулила плечи:

— Я с англичанином одним познакомилась, фирмачом… Хороший был парень, я даже… — Юлька махнула рукой. — Он немолодой уже был, но, видно, упущенное хотел наверстать… Я с ним совсем голову потеряла, «отрывались» мы по полной… А потом однажды ночью он умер — сердце не выдержало… В номере наркота оставалась, я с перепугу совсем соображение потеряла — опер меня с ходу, дуру, на понт взял… Прохоренко отмазал… Ну, а потом — пошло-поехало… Сергей достал из кармана диктофон, перевернул кассету:

— Рассказывай. Давай, рассказывай все сюда. Воронина испуганно замотала головой, но Челищев молча поднял пистолет, и она, опустив голову, начала говорить…

Когда Сергей нажал на «стоп», она, как побитая зверюшка, съежившись, смотрела на него, ее губы непроизвольно дергались.

— Что… Что ты теперь?…

Видимо, в его глазах она прочитала ответ, потому что тяжело повалилась на пол, обхватила руками колени Челищева и закричала отчаянным шепотом:

— Нет! Не надо, не надо, Сереженька, умоляю тебя! Пожалуйста, я все делать для тебя буду, не надо, я не хотела, я не знала ничего!!!

Челищев молча стоял над ней, опустив пистолет, и смотрел в окно. Воронина тыкалась лицом ему в ботинки. Сергей грубо высвободился и сел на табурет. Он не помнил, сколько времени прошло, прежде чем смог выговорить:

— Ладно… Живи пока… Помни только, что твоя смерть теперь у меня храниться будет… Не дай Бог… Будешь делать, что я скажу, а там — посмотрим…

Сначала Сергей не собирался оставлять ее в живых, но страшная смерть депутата, видно, забрала у него все силы… Да и жалко было эту вконец запутавшуюся красивую девку с напрочь перекошенной судьбой… Юля благодарно зарыдала и попыталась доступным ей способом закрепить успех — подползла к Челищеву и начала гладить его ноги, пытаясь подняться выше. Сергей наотмашь ударил ее по лицу тыльной стороной ладони, встал и пошел к выходу.

Юля осталась лежать на холодном кухонном полу.

Всю ночь Челищев катался по городу, а под утро вернулся к переулку Гривцова, зашел в квартиру и сел на кухне не раздеваясь. Его тянуло в сон, но Сергей не мог заставить себя лечь в кровать. Он боялся снов, которые должны были прийти к нему, как только он закроет глаза. Лишь когда за окном начало светать, Челищев уронил голову на руки и тяжело забылся…

Его разбудил звонок радиотелефона. Ощущая усталость и разбитость во всем теле, Сергей прошел в комнату, взял трубку, нажал кнопку приема:

— Слушаю.

— Сережа, Сереженька, ты живой! Как ты себя чувствуешь, хороший мой… Мне Виктор Палыч сказал, что у тебя… проблемы со здоровьем… случились… Что ты молчишь, Сереженька? — Катин голос дрожал и срывался в трубке. — Где ты, я приеду, где ты?!

— Я… — у Сергея закружилась голова, потому что не ел он почти сутки. Чтобы не упасть, он был вынужден резко сесть. — Катя… Приезжать ко мне не надо. Я лучше сам приеду. Подъезжай к нашему скверу — на набережной, помнишь?

— Конечно, помню… Прямо сейчас выеду, скажи… Сергей перебил ее:

— Катенька, все разговоры потом. Сейчас нет ни сил, ни времени… Проверь, как поедешь, чтобы за тобой никто не увязался…

Челищеву и впрямь было нехорошо. На общую усталость и нервную вымотанность наложилось что-то вроде простуды. Ножевой порез на груди воспалился и болел, голова была тяжелой, словно с похмелья, и каждый шаг отдавался в ней оранжевыми сполохами боли. С трудом подавляя тошноту и головокружение, Сергей доплелся до машины и, поминутно вытирая испарину со лба, поехал к скверу на Университетской набережной. Почти одиннадцать лет назад именно в этом сквере Катя объявила Олегу с Сергеем, что выходит замуж… Неужели одиннадцать лет прошло, ребята?…