Андрей Колганов – Жернова истории 4 (страница 48)
Господин Осецкий, – тянет руку весьма полный, но очень подвижный представитель агентства Рейтер, мы имеем зримый пример советского демпинга в области торговли зерном. Теперь ваше правительство уже не сможет отрицать этот факт!
Сформулируйте, пожалуйста, свой вопрос, – холодно бросаю в зал, не глядя на чуть ли не подпрыгивающего на месте журналиста. – Пока я услышал только ваше заявление. Или вы хотите занять мое место, и сами давать пресс-конференцию? Охотно уступлю его вам, – с этими словами начинаю подниматься со стула. Из рядов корреспондентов и журналистов раздается несколько сдавленных смешков.
Господин Осецкий, – нимало не смущаясь, выкрикивает толстяк, – как вы объясните продажу вашим государством больших партий зерна по демпинговым ценам?
За что я люблю господ журналистов, – отвечаю с доброжелательной улыбкой, – так это за ту ловкость, с которой вам удается спрятать в вопросе утверждения, которые явно не соответствуют действительности. Поясню: никакой продажи зерна по демпинговым ценам наше государство не осуществляло.
Это коммунистическая демагогия! – не выдерживает корреспондент английской «Сан». – Вот тут у меня биржевые сводки, полученные по телетайпу! – он потрясает кипой бумажек. Последние продажи ваших зерновых контрактов на Лондонской бирже происходили по ценам, на 16% ниже, чем позавчера! И почему же это не демпинг?!
Удивительно, – мой тон по-прежнему доброжелательно-добродушен, – почему это я, коммунист, должен объяснять вам основы биржевой торговли и рыночной экономики вообще? – Затем в моем голосе прорезается жесткость:
Я тоже умею читать биржевые сводки. И сегодня, и позавчера продажа советских зерновых контрактов происходила по ценам, вполне соответствующим текущим биржевым котировкам. Если отличие и было, то только в доли процента. Где же тут демпинг?
Да, но… – это встает с места рослый корреспондент «Нью-Йорк Таймс», – но зачем ваше государство разом выбрасывает на рынок столь большие объемы зерна? Ясно ведь, что это приведет к падению цен!
Разумеется, – киваю ему. – Ведь так работает рынок, закон спроса и предложения. И этот закон придумали отнюдь не коммунисты, – по рядам опять проносятся смешки. – А большие объемы продаж объясняются просто: мы должны расплачиваться по внешнеторговым контрактам, и поэтому вынуждены продавать зерно. Или вы находите наше стремление своевременно исполнять свои обязательства преступлением перед порядками, принятыми в капиталистической экономике? – Затем я перехожу в наступление:
Поспешу вас успокоить: все запасы зерна, сосредоточенные в руках нашего государства, составляют всего несколько процентов от мирового зернового рынка. Поэтому существенно повлиять на уровень мировых цен наши операции никак не могут. Скажу вам больше: не пройдет и нескольких недель, как биржевые котировки вернутся обратно на свое место.
В общем, отбиться удалось. Другое дело, что вряд ли вся эта журналистская братия станет пересказывать мои аргументы – а если кто и решится, то на пути встанет бдительное редакторское око. Но на этот случай я подстраховался. Еще вчера вечером я принял корреспондента газеты «Гардиан» и дал ему эксклюзивное интервью, где подробно изложил свои доводы. Надеюсь, лейбористы решатся это опубликовать. «Гардиан» – газета влиятельная, хотя лишь в пределах Великобритании. Но не реагировать на ее публикации не смогут и более солидные буржуазные газеты, вроде консервативной «Таймс». А это уже означает международный резонанс.
После пресс-конференции меня перехватил Марсель Розенберг, который, как оказалось, тоже присутствовал в зале, скромно пристроившись где-то в уголке.
У тебя неплохо получается общаться с этой журналистской братией, – похвалил он. – Куда как лучше, чем у нашего пресс-атташе. Пожалуй, я дам тебе один свой контакт… – его лицо приобрело плутоватую задумчивость. – Через эту даму можно протащить в буржуазную прессу такую информацию, на которую не решатся клюнуть респектабельные издания. Но учти, – он погрозил мне пальцем, – на обычную пропагандистскую трескотню она не купится. Ей нужна очень горячая информация.
И кто же это?
Есть такая французская журналистка, Женевьева Табуи, которая пишет для крупных провинциальных газет. У нее самой неплохие связи в военных и дипломатических кругах, так что на мякине ее не проведешь. Но дамочка хваткая и с очень независимым характером, что как раз может быть очень полезно. Если удастся ее заинтересовать… – он замолчал, не договорив, и чуть дернул щеточкой усов. Но и так все было понятно.
Однако в первую очередь на повестке дня стояли не журналистские дела. Страна требовала оборудования, оборудования, и еще раз оборудования, причем такого, какое было не приобрести по обычным каналам. Подставные фирмы Трилиссера работали, не покладая рук, но и это не всегда помогало.
Швейцарские прецизионные станки… Нет, не продадут. Даже вполне респектабельно выглядящей фирме не продадут. Только хорошо известным им покупателям. И приходится закручивать мутный хоровод с представителями заводов Сименса в Швейцарии, чтобы они согласились купить от своего имени, а затем перепродать нашей подставной фирме эти станки. Но – не проходит. Зато получается тот же трюк провернуть через одного из директоров группы Шнейдер-Крезо, которого люди Трилиссера сумели зацепить на какой-то крючок.
Проще получается организовать покупку автоматических зенитных пушек 1S фирмы Werkzeug Maschinenfabrik Oerlikon. Правда, через созданные ОГПУ немецкие фирмы, которые под боком у Швейцарии, провернуть это дело нельзя – Версальские ограничения. Приходится искать другие пути. Есть наши фирмы во Франции, но они не специализируются на торговле оружием. Впрочем, выход найден. Есть одна фирма в Сербии, которая торгует всем, чем угодно. Вот она и покупает небольшую партию у швейцарцев, намекая при этом, что конечный покупатель – маршал Чан Кайши. Пушка имеет пока не слишком удачную конструкцию, очереди за ней не выстраиваются, и фирма не проявляет излишней щепетильности при выборе покупателя.
В Средиземном море пароход под панамским флагом, забравший в порту Генуи эту партию зениток, под покровом ночи перегружает ящики на другое судно… И вскоре швейцарские изделия уже выгружаются в Одессе.
Пусть наши конструкторы покопаются в устройстве этих автоматических пушек. Воспроизводить их ни к чему, тактико-технические данные у них пока не ахти, но вот разобраться, как вообще можно делать автоматические пушки калибра 20 мм, а то и побольше, необходимо. Может быть, сумеют и сами сваять что-то подобное, не дожидаясь конца тридцатых, как это было в моем времени.
Моя роль в этих операциях была невелика: потихоньку встретиться с нашими товарищами, прибывшими в Швейцарию, и малость поднатаскать их в реалиях этой страны, чтобы на переговорах они не смотрелись белыми воронами. Напрямую я на швейцарские фирмы и не пытался выходить: Швейцария и ее деловые круги традиционно были весьма настороженно настроены по отношению к СССР.
Глава 15
Хлебный кризис надвигается
Провернув эту операцию, я с некоторым беспокойством ожидаю вызова в Москву (позднее будет ясно, почему…). И вызов пришел, но не от Центрального военно-промышленного управления Совнаркома СССР, как я полагал, а от Военно-технического бюро Комиссии обороны при СНК СССР. Это заставило меня насторожиться, – ведь это бюро, созданное для координации работы всех ведомств (в том числе и спецслужб) в военно-технической области, несмотря на свое «техническое» название и функции, по составу почти совпадало с Политбюро ЦК ВКП(б)! Поэтому, по приезде в Москву я первым делом старательно собираю в папочку все необходимые документы, относящиеся к делу, прежде чем являться под светлые очи партийного ареопага.
Войдя в здание ЦК на Старой площади, предъявляю на входе свой партбилет и иду искать нужный кабинет. Прихожу немного заранее, и наблюдаю, как собираются члены комиссии. Молотов, Сталин, Куйбышев, Оржоникидзе (от него я удостоился приветственного кивка), Трилиссер (с ним мы лишь переглянулись), Андреев, Рудзутак, Каганович… А это кто?! Неужто Николай Иванович? Ежов? Но ведь он, насколько мне известно, не член комиссии…
Я человек невеликой личной храбрости, и появление этого персонажа вызвало внутри противный холодок страха. Мысленно – только мысленно! – я не удержался от нецензурного восклицания.
После некоторого ожидания, в ходе которого я весь извелся, изо всех сил стараясь не ерзать без нужды на кожаном диване в приемной, секретарь, зашедший на минуту в кабинет, а затем выглянувший из дверей, приглашает меня зайти.
Вхожу. Сесть мне не предлагают. Лазарь Моисеевич – видимо, он и председательствует на этом собрании – объявляет:
Следующим пунктом повестки дня – вопрос о постановке личного дела товарища Осецкого. – Произнеся эти слова, Каганович отрывает взгляд от листков, которые держит в руках, и поднимает глаза на меня. Однако сесть так и не предлагает. Пожимаю плечами, подхожу к ближайшему свободному стулу у стены, и сажусь. За стол вместе с членами комиссии пристроиться все же не решаюсь. Среди присутствующих проносится легкий шепоток, некоторые переглядываются, но никаких возражений против моего поступка не последовало. Между тем Каганович продолжает: