Андрей Колганов – Жернова истории 3 (страница 32)
Шум в зале усилился. Всем стало понятно, что с такими аргументами идеологически меня не подковырнешь. И если возражать, то придется оспаривать уже конкретную целесообразность конкретных решений. А для такого спора конкретику эту самую нужно хорошо знать. Между тем мои аргументы еще не закончились:
– Должно быть коллективное хозяйство безубыточным? – ставлю вопрос и сам на него отвечаю. – Да. Должно оно давать доход и развиваться за счет собственных средств? Да. Должно оно обеспечивать рост материального благополучия своих членов? Да! Можем ли мы игнорировать эти законные интересы? Нет, не можем. А потому предлагаю: государственные машинно-тракторные станции (я машинально употребил знакомый мне термин, с запозданием сообразив, что здесь он еще не придуман) поставить в такие условия, чтобы, с одной стороны, планирование их работы осуществлялось пользователями их услуг – крестьянскими коллективами и советскими хозяйствами, а с другой, чтобы эти коллективы отвечали перед государством за правильное использование техники.
– В коммунах и ТОЗах нет таких специалистов, чтобы это обеспечить! – возразил мне Эммануил Ионович Квиринг, заместитель председателя ВСНХ, который лишь недавно перестал быть моим начальником, когда я с должности руководителя Планово-экономического управления возвысился до равного с ним ранга.
– Верно, нет, – легко соглашаюсь с ним. – Но такие специалисты – агрономы, инженеры, зоотехники, – должны быть в штате самой машинно-тракторной станции (ну, пусть в этой истории сам стану зачинателем названия МТС). Она должна быть центром, объединяющим и квалифицированные кадры, и технику, с тем, чтобы обслуживать все близлежащие хозяйства. МТС должны быть проводниками высокой культуры обобществленного земледелия в крестьянской среде. А крестьянские кооперативы, в свою очередь, должны иметь право голоса в управлении средствами МТС с тем, чтобы станция не превращалась в местного монополиста, в эдакого удельного тракторного князька. Иначе говоря, нам надо найти баланс интересов кооперативов и государства, – подытоживаю свою позицию.
На том заседании согласия достичь не удалось, хотя, как мне кажется, получилось главное: спор из русла обсуждения ведомственной подчиненности МТС перешел в русло обсуждения правильных взаимоотношений МТС и сельскохозяйственных коллективов. В конечном счете, долгие дискуссии, выплеснувшиеся на страницы печати, привели к тому, что МТС сделали местными акционерными обществами. Руководить их работой стало правление из представителей хозяйств, пользующихся его услугами, специалистов самой машинно-тракторной станции, и представителя райисполкома. Оплата работы МТС стала производиться на основе сочетания обязательного авансирования и отчислений от урожая по прогрессивной шкале – при возросшем урожае немного возрастала и доля натуроплаты в пользу МТС. Но почти сразу же руководителями Трактороцентра – созданного все же в составе Наркомзема – был поставлен вопрос: а в случае сильного неурожая, например, в результате засухи, кто сможет гарантировать оплату работ МТС?
Тем самым подвернулся удобный повод провести еще одну мою задумку. Пользу этой задумки не пришлось долго доказывать: и Дзержинский, и Президиум Госплана сразу поддержали идею создания страховых запасов основных сельскохозяйственных культур. Единственная проблема была в другом: при нашей низкой урожайности и скудости наших ресурсов – как еще отщипнуть часть на формирование резервов? Да и хранить их где-то надо… Вот тут пришлось и мне, и Дзержинскому, и Кржижановскому долго долбиться головой об стену, чтобы объяснить и доказать остальным нашим руководителям: пусть лучше создание резервов несколько снизит текущий темп развития, зато убережет нас от катастрофических провалов, за которые придется заплатить гораздо более высокую цену, и которые могут сильно отбросить нас назад.
Все уперлось в Сокольникова, точнее, в нашу бедность. Нет денег на создание системы Госрезервов, нет средств на строительство складов и элеваторов… С трудом удалось добиться включения небольших расходов на формирование предприятий Госрезерва на следующий финансовый год.
Феликс Эдмундович, измученный бесконечными бюрократическими проволочками в этом вопросе, сорвался, и – чего с ним никогда прежде не бывало, – начался жаловаться мне, когда мы остались наедине в его кабинете:
– Такое впечатление, что все это только мне одному и нужно! Я один пишу записки по самым жгучим проблемам, чтобы поставить их на ЦК или Политбюро, я должен защищать в печати свою позицию в статьях по хозяйственным вопросам… Отставку просил уже не раз – не дают… – он помолчал немного, потом хлопнул ладонью по подлокотнику полукресла, и уже более твердым голосом произнес:
– Ладно, если мы сумеем составить и протолкнуть через все бюрократические барьеры реальный план и возьмем хороший темп развития, то с другими проблемами будет справиться легче.
Ноябрь 1926 года был богат на события. Перед этим, еще в сентябре меня вдруг разыскал Николай Михайлович Федоровский и показал телеграмму, подписанную руководителем Красновишерской геологической партии:
«Взяты пробы кварца тчк Для радиотехнической промышленности непригоден тчк», – у меня, что называется, дыхание сперло. По принятому нами условному коду это означало, что месторождение алмазов на Урале найдено и алмазы в нем – не технические.
В октябре геологи сами прибыли в Москву. Об их находке, кроме нас с Федоровским, были оповещены только новый руководитель Геолкома профессор Дмитрий Иванович Мушкетов и председатель ВСНХ Дзержинский. Феликс Эдмундович, увидев алмазы из отечественного месторождения, был немногословен:
– Эту находку надо непременно показать Политбюро. Я договорюсь насчет ближайшего же заседания.
Мушкетов едва заметно улыбнулся и произнес:
– Алмазы – это еще не все. В бассейне реки Алдан в Якутии обнаружены очень богатые россыпи золота.
Тон Дзержинского был совершенно деловым:
– Что же, с такими новостями у вас есть все шансы добиться выделения дополнительных средств на геологоразведку. Так что – готовьтесь показать товар лицом.
Дмитрий Иванович кашлянул, оглядел собравшихся в кабинете у Дзержинского, и осторожно поинтересовался:
– Полагаю, и Николая Михайловича можно пригласить? Это ведь по его настоянию была предпринята разведка на алмазы. И насчет поисков золота на Алдане – тоже не без его участия делалось…
Федоровский счел нужным сказать и свое слово:
– Заслугу в организации поисков отечественного месторождения алмазов со мной разделяет и товарищ Осецкий. Он единственный из хозяйственных руководителей горячо поддержал посылку соответствующей экспедиции и без его постоянного содействия в ее материальном обеспечении ничего бы не получилось.
– Хорошо, – Феликс Эдмундович возражать не стал, – так и запишу: сообщение Геолкома особой важности – Мушкетов, Федоровский, Осецкий.
На заседание Политбюро я шел в приподнятом настроении. Не из-за алмазов, нет. Какие там алмазы! Накануне вечером Лида вдруг прижалась к моей груди и тихо прошептала:
– Боюсь сглазить, но, кажется, у меня задержка. Уже с сентября ничего не было…
Первым моим побуждением было схватить жену на руки и подбросить до потолка. Кое-как уняв этот не слишком уместный порыв (да ведь все равно до самого потолка не доброшу – потолки тут дюже высокие…), начинаю лихорадочно покрывать лицо Лиды поцелуями, и бормочу что-то радостное – потом и припомнить не мог, что.
Теперь вот сижу в приемной, рядом с Федоровским и Мушкетовым, дожидаясь, когда наступит черед нашего пункта в повестке дня заседания Политбюро, и нас вызовут. Мысли то и дело съезжают на Лиду. Нужно обеспечить наблюдение лучших врачей, а для этого надо выяснить, кто они, эти лучшие. Нужно следить за режимом питания, отдыхом, физическими упражнениями. Какие для нее сейчас нужны, а какие – противопоказаны? И это надо выяснить…
Нет, надо все же настроить себя на нужный лад перед заседанием! Вопросы-то предстоит поднять непростые! Пытаюсь как-то отвлечься от мыслей о будущем ребенке, и для этого начинаю сопоставлять нынешний состав Политбюро с тем, который мне был известен. Так, Бухарин, Калинин, Рыков, Сталин, Томский – все на месте. Да, еще и Троцкий, которого в моей истории уже убрали. Зиновьева, как и в моем варианте, нет – на недавнем Пленуме ЦК поперли вон за фракционную деятельность. Вместо Ворошилова – Фрунзе. Нет и Молотова, здесь он числится всего лишь в кандидатах. А вот Дзержинский – член Политбюро, а не кандидат. Не переведен из кандидатов в члены Рудзутак. Кроме него, в кандидатах Андреев, Киров, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Угланов. А вот Каганович в их число не попал. Зато удержался в этом качестве Каменев. В отличие от моего времени – пока не тронули. Вовремя покаялся и притих…
Мои размышления прерывает голос Ивана Павловича Товстухи, приглашающий нас в зал заседаний. Входим. Да, почти весь состав Политбюро – и члены, и кандидаты, – на месте. Время уже давно не летнее, по отпускам никто не разгуливает. Разве что Петровский отсутствует – наверное, у себя на Украине, и Орджоникидзе с Северного Кавказа не прибыл, а вот Киров из Ленинграда на заседание приехал. В качестве протокольного секретаря за отдельным столиком пристроился молоденький Маленков. Узнал не сразу – его фотографий этого периода видеть не доводилось.