Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 72)

— Какой же? — немедленно среагировал Сталин.

— Очень похоже, Зиновьев нас недооценкой кулацкой опасности колоть собирается. Что же нам, военный коммунизм вспоминать и бросать лозунг раскулачивания? Тут я с Бухариным сойдусь — ничего хорошего от этого мы не получим. А коли крестьянин в коллектив пойдет, кулаку деваться некуда. Кого он тогда обдирать будет, ежели односельчане свое хозяйство обобществили и теперь на нас, а не на него работают? Зажиточный крестьянин и в коллективе неплохо заработать сможет, коли работать с прилежанием да кулацкие замашки свои бросить. Ну а кто бросить не захочет, с теми мы тоже знаем, как говорить!

— Так, — Сталин как-то весь подобрался, — эти тезисы мы ни на Совнаркоме, ни на Политбюро обсуждать не будем. Кое-что я в рабочем порядке доведу — насчет хлебозаготовок и прочего. А остальное… Готовь там у себя конкретную, развернутую программу социалистического преобразования села. И этой программой мы Гришкины вопли о кулацкой опасности заткнем!

— Так уже готовим, — довольно улыбнулся Дзержинский. — Мне тут ряд специалистов посоветовали запрячь (я и посоветовал — Чаянова, Макарова, Кондратьева, Челинцева…). От них, конечно, эсеровско-народническим душком за версту разит…

— И зачем же ты таких к нашему делу привлекаешь? — недовольно буркнул Сталин.

— А я к ним человека послал, который с ними говорить умеет (меня же и послал, ясное дело), — продолжал улыбаться председатель ОГПУ. — Ему там стали дифирамбы крестьянину петь, так он их быстренько построил. Сказал просто: либо вы, знатоки крестьянства, найдете пути, как крестьянина подтолкнуть к добровольному объединению в колхозы. Посчитаете, что для этого нужно, и что мы реально сможем выделить для такого дела. Либо крестьянина в колхозы загонят без вас и без всякой добровольности. Выбирайте!

Тут и Сталин улыбнулся, но все же заметил:

— А не проще без этих эсеровских недобитков обойтись?

— Боюсь, что не проще, — серьезно ответил Дзержинский. — Наши партийные кадры таких дров наломать могут — потом знай расхлебывай. А эти все же в деле разбираются. И если у них получится реальный план, как основную часть крестьянства хотя бы лет за десять в крупные хозяйства объединить, то мы-то будем только в выигрыше. Ведь если крестьянина через колено ломать…

— А что, не сломаем? — вставил реплику председатель СНК СССР.

— Сил-то, думаю, хватит, — отозвался его собеседник. — Но ты же сам знаешь по Гражданской: крестьянин на чрезвычайные меры свой ответ имеет. Начнут посевы сокращать, пойдут на убой скота. Нам это надо? Нам же город и промышленность кормить. Кстати, чтобы резкими движениями не спровоцировать крестьян на убой скота, — добавил он, — уже хороший обходной маневр предложен: коров и лошадей у них по большей части не забирать, но засчитывать как взнос в неделимые фонды коллективного хозяйства. Так что мужичок свою лошадку и коровку по-прежнему у себя в руках держать будет, но числиться она станет уже в колхозе! А для создания хорошо оснащенных коллективных ферм молодняк у колхозников либо покупать, либо засчитывать как поставки государству.

— Ладно уж, раз получится у них дельный план, не будем к их эсеровскому нутру придираться. Но только ты этих субчиков под плотным контролем держи — мало ли чего от них ожидать? Все-таки не наши люди, очевидно, — заключил Сталин.

— Еще один вопрос хотел с тобой обсудить, который на бумагу класть не стал, — произнес Феликс Эдмундович.

— Это что же за секретный такой вопрос? — заинтересовался его собеседник.

— Есть донесения, что Зиновьев накануне съезда готовится выкатить против нас вопрос о равенстве и справедливости, который якобы сейчас более всего волнует широкие массы.

— Демагог! — презрительно бросил Иосиф Виссарионович.

— Да, демагог, — вздохнул Дзержинский. — Но на удочку этой демагогии он может поймать немало народу, в том числе и левых загибщиков в наших рядах. Поэтому тут надо сделать тот же маневр, что и с кулацкой опасностью: крикам о равенстве и справедливости противопоставить конкретные шаги, что эти самые справедливость и равенство утверждают.

— Вот не понимаю я этих нападок на руководящие кадры! — в сердцах воскликнул Сталин. — Разве лучшие наши люди своей самоотверженной работой не заслужили тех благ, что они имеют?

Дзержинский усмехнулся, но на этот раз невесело, скорее даже зло.

— Тебе прекрасно известна моя точка зрения на привилегии наших начальственных партийцев, — жестко бросил он, как камнем запустил. — Но приходится считаться с реальностью: сволочных черт натуры, заложенных в нас проклятым прошлым, враз не переделаешь. — Тут тон Дзержинского сделался почти примирительным. — Поэтому не намерен затевать войны против хорошей жизни наших руководителей. Я и сам на автомобиле езжу, одежда и стол у меня совсем не как у простого рабочего. Но все же опасность здесь коренится, и немалая. — В его голосе снова прорезалась жесткость. — Не взрастим ли мы поросль таких кадров, которые за нами идти будут только ради пайков, квартир и автомобилей? Такие ведь ради себя не только про социализм забудут, им и вообще на государство наплевать будет!

Председатель Совнаркома заметно помрачнел:

— Такие сволочи и сейчас уже есть.

— Ну хорошо, — продолжал Дзержинский, — положим, этих сволочей мы по мере сил выкорчевывать будем. Но ведь это подрывает авторитет партии!

— И чего же ты хочешь? — столь же мрачно осведомился Сталин.

— Сделать так, чтобы мы не выглядели отгородившимися от народа стеной привилегий. Нет, я не собираюсь на них посягать! — воскликнул Феликс Эдмундович, видя растущее недовольство на лице собеседника. — Подойдем к вопросу, так сказать, с другого конца: допустим к этим благам рядовых рабочих.

— Не понял, — по-прежнему с неудовольствием пробурчал Сталин, — ты что же, рабочим автомобили выдавать собрался?

— Когда собственное автомобильное производство наладим, почему бы и не премировать передовых рабочих автомобилями? — отозвался Дзержинский. — Но сейчас я о другом. Есть, например, санатории Управления делами ЦК, и так же точно в ЦИК и в Совнаркоме. Почему бы часть времени года не направлять в некоторые из них на отдых ударников труда из рабочих и крестьян, так, чтобы их там было большинство? Да еще обязать руководящие кадры, что там отдыхают, не чураться общения запросто с рядовыми тружениками? И наоборот — некоторых наших много возомнивших о себе бюрократов отправлять в места отдыха попроще? Пусть понюхают, чем народ дышит!

— А что? — повеселел Сталин. — И в самом деле, не помешало бы некоторых наших зазнаек опустить с небес на землю.

— Против таких зазнаек, в том числе и на самом верху, — многозначительно проговорил Феликс Эдмундович, — можно пустить в массы хороший лозунг: развертывание критики и самокритики, невзирая на лица. Даже если и кого из нас лягнут пару раз — нестрашно, коли меры не перейдут.

— Критики и самокритики, говоришь? — задумался Иосиф Виссарионович над моим беззастенчивым плагиатом из него самого, только пущенным в ход на четыре года раньше. — Невзирая на лица? Тут что-то есть. Идеологически это должно хорошо смотреться. Но важно будет вожжей из рук не выпустить, не пускать на самотек. Если этот лозунг будет исходить от нас, то огонь критики мы сможем развернуть в сторону оппозиции, — быстро схватил он прагматическую сторону этой идеи.

— Само собой! И еще: от партмаксимума отступать не надо, — продолжал Дзержинский. — Можно поднимать оклады самым квалифицированным рабочим и специалистам — и на этом основании пересматривать партмаксимум. Ввести плату за установку и использование телефона на квартирах руководящих работников. Ввести плату за пользование автомобилем для всех членов семьи руководящих работников, и во внерабочее время — особо. И вот об этом — объявить. Деньги невеликие, а идеологический эффект будет.

— Стоит подумать. Но раз Зиновьев собирается на этого конька сесть, ни на ЦК, ни в Политбюро пока этого вопроса трогать не будем, — тут надо время точно рассчитать. — И тут Иосиф Виссарионович встал с места, подводя черту под разговором.

— Погоди! — остановил его руководитель ОГПУ. — У меня в ходе расследования одного крупного дела всплыли данные на Григория Евсеевича, насчет разбазаривания валютных фондов Коминтерна.

— Что-то серьезное? — тут же заинтересовался Сталин. — А то подобного рода мелких грешков за кем только не числится!

— Нет, тут не мелкие грешки, — твердо ответил Дзержинский. — Хотя сам Зиновьев повинен только в довольно распространенных излишествах, у него под самым носом орудовала шайка расхитителей очень крупного масштаба! А он свои мелкие делишки обделывал именно при помощи этой шайки, служа им своего рода прикрытием. Мы уже взяли кое-кого, и документы подняли, и показания уже есть.

— Вот как? — Предсовнаркома явно заинтересовался. — Подготовь по этому делу особый доклад. Для меня.

Уже проводив председателя ВСНХ, Сталин бросил взгляд на свой письменный стол, а затем подошел поближе. Там лежали принесенные секретарем два билета — для него и для Надежды — на спектакль театра Мейерхольда по пьесе Эрдмана «Мандат». Надо ведь и отдыхать когда-нибудь. А пока… Чья там фамилия стояла второй под запиской Дзержинского? Осецкий? Попадалась уже… да, тот самый, что написал любопытную статью, проехавшись по Бухарину и Преображенскому разом. И там, кажется, о крестьянской кооперации тоже было немало.