Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 4)

— Кто мог бы дать отзыв о ваших деловых качествах? — Так, кажется, председатель ОГПУ все же решил меня к чему-то пристроить…

— Красин, Трояновский, Уншлихт, Котовский, Ленгник. Ну и, пожалуй, Шацкин. — Троцкого предпочитаю не называть. Деловых отношений у нас с ним, собственно, и не было. Кроме того, Дзержинский от него, мягко говоря, не в восторге, хотя и выступали вместе с одной платформой на Х съезде РКП(б).

При этом перечне фамилий Дзержинский чуть вскидывает брови, но вслух никаких эмоций не выражает.

— Хорошо, Виктор Валентинович. Перезвоните, пожалуйста, завтра, после четырнадцати ноль-ноль, моему секретарю в ВСНХ. — И он протягивает мне листочек с номером телефона. — Надеюсь, к этому времени уже будет какая-то ясность.

— Спасибо! — А что тут еще скажешь!

— До свидания!

— До свидания, Феликс Эдмундович!

Выходя из кабинета председателя ОГПУ, практически сразу сталкиваюсь с Трилиссером.

— Ну как? — тут же интересуется он.

— Шестьдесят шесть, — автоматически выдаю в ответ.

— Что — «шестьдесят шесть»? — Михаил Абрамович сбит с толку и нелепым ответом, и просматривающейся за этим ответом попыткой пошутить. В таком серьезном месте и с такими серьезными людьми… Низ-зя!

— А что — «ну как»?

Начальник ИНО наконец улыбается. Но как-то грустно.

— Шутки шутите… Как разговор прошел?

— Нормально прошел. Спросил, кто может дать отзыв о моих деловых качествах.

— Про конфликт с Ягодой ему рассказал? — понизив голос почти до шепота, спрашивает Трилиссер. Тем временем мы уже покинули приемную и идем по коридору.

— Нет. А зачем?

— Напрасно. — Мой собеседник недоволен. — Нужно было сориентировать Феликса Эдмундовича, а то ведь Ягода может сделать это первым. Хорошо, что я позаботился кратко ввести его в курс дела о ваших непростых взаимоотношениях.

— Какие там взаимоотношения… — машу рукой. — Ну поцапался с какими-то мелкими сошками. Они ведь даже не его агенты, так — временные шестерки. — На самом деле я смотрю на эту проблему гораздо серьезнее, но мне интересно узнать мнение Михаила Абрамовича.

— Ой, не знаешь ты Ягоду! — восклицает Трилиссер. Как ему удается передать восклицание, еще более понизив голос, теперь уже действительно до шепота, для меня загадка. Но удается же! — Он крепко запоминает тех, кто пытался перейти ему дорогу. Выждет подходящий момент — и ужалит. Хорошо, если не насмерть.

Вот тут решаю перестать играть под дурачка и выкладываю козырь, который до сих пор придерживал:

— Так уже. Вы думаете, с чего это чуть не вся коллегия НКВТ на меня ополчилась? С его подачи.

Михаил Абрамович шипит, стараясь, чтобы его голос все же не был слышен за пределами нескольких шагов:

— Так ты думаешь, он будет спокойно взирать, как ты пытаешься устроиться под крылышком у Феликса?! Считай, тебе уже объявлена война!

Мы уже подошли к кабинету начальника ИНО, и Трилиссер распахивает передо мной дверь в приемную, а затем отпирает свой кабинет ключом.

— Прошу!

Захлопнув за собой дверь, без приглашения устало опускаюсь на стул. Силы куда-то подевались — слишком перенервничал за эти последние часы. Набираю в грудь воздуха и с шумным выдохом произношу:

— Эх, Михаил Абрамович! С Ягодой нам, разумеется, миром уже не разойтись. Либо он меня в какую-нибудь интригу запутает, либо я ему ножку подставлю.

— Не справиться тебе с этим зубром, — качает головой Трилиссер. — У него и в ОГПУ авторитет, и поддержка с самого верха.

— Конь о четырех ногах, да спотыкается, — меланхолически выдаю своему собеседнику. Михаил Абрамович уже собирается то ли что-то спросить, то ли возразить, но я его опережаю:

— Вам такой молодой человек — Александр Яковлевич Лурье — знаком?

Начальник ИНО не замедлил с ответом:

— Конечно, знаком. Кажется, в восемнадцатом году Ягода взял его к себе заместителем, когда еще был управделами Высшей военной инспекции РККА. Затем, когда стал управделами ВЧК, снова Лурье к себе заместителем перетащил. Потом он работал в Особом отделе, но оттуда его выперли с выговором. А в двадцать втором мы этого субъекта из партии вычистили и уволили из ОГПУ. Правда, Ягода сунул его на теплое местечко — сначала в потребкооператив ОГПУ, а затем коммерческим директором общества «Динамо». А вас-то он чем заинтересовал?

Чем, чем… зацепочка одна есть — именно через этого оборотистого по хозяйственной части молодца можно зацепить фигуру покрупнее.

— Дело в том, что мне кое-что известно про этого Лурье. В бытность мою торгпредом в Эстонии Лурье под фамилией Киров («Тоже нашел себе псевдоним! Впрочем, у Сергея Мироновича это тоже была не своя фамилия», — промелькнуло в мыслях) работал в нашем Рижском полпредстве и был замечен в связях с сомнительными дельцами. Один из сотрудников полпредства, который был посредником в этих связях Лурье, некто Неймарк, вскоре сбежал в Германию.

Трилиссер посмотрел на меня с нескрываемым интересом. Смотри, смотри. Думаю, эти сведения для тебя не тайна за семью печатями, но вот небось гадаешь — а откуда они известны Осецкому? Слухи? Может быть… Но погоди, это еще не все.

— Так вот, этот самый Лурье продолжает ездить в загранкомандировки. Формально — для закупок по линии спортобщества «Динамо». Но, подозреваю, там дело далеко не так чисто. С визой у него сложности — так Ягода на все педали нажимал, чтобы все же протолкнуть его за кордон. Вот и сейчас Лурье оформляется в Германию. Неплохо было бы глянуть, чем он там на самом деле собирается заняться, а? — Несмотря на то что люди Трилиссера и так будут за Лурье приглядывать, причем по заданию того же самого Ягоды, предпочитаю обозначить свой прямой интерес в этом деле.

— Так вы думаете, там что-то нечисто? — задумчиво тянет Михаил Абрамович.

— Допускаю, что у Лурье вполне официальное поручение. Но вот удержится ли он от каких-нибудь проделок и не вляпается ли с ними во что-нибудь этакое… Вот что может быть интересным. Только мне-то этого не выяснить.

Трилиссер так же меланхолично-спокоен, как и обычно. Не спешит хватать наживку.

— Даже если и так, Ягода его прикроет.

— Тут по-разному может повернуться. Как это дело подать да какие фигуры вовлечь… Посмотрим, прикинем. Если пустое дело — значит, пустое. Заранее не решишь, — объясняю начальнику ИНО свою позицию.

— Ладно, посмотрим, — заключает тот и перескакивает на другую тему: — Не откажите в любезности сообщить, чем у вас дело с Феликсом Эдмундовичем закончится. Запоминайте мой телефон…

На сем мы, собственно, и распрощались.

Не скрою, всю первую половину вторника провел как на иголках. Будет ли что-то конкретное от Дзержинского и если будет, то что? Проблему с телефоном я решил просто — добрался до Бауманского райкома партии и выпросил разрешения позвонить из приемной. Поскольку телефон был в то время не слишком доступен, подобного рода просьбы в советских и партийных учреждениях были обычным делом. Едва дождавшись двух часов дня, прошу телефонистку соединить меня с номером, написанным на бумажке.

— Здравствуйте. Вас беспокоит Осецкий, Виктор Валентинович.

— Здравствуйте, товарищ Осецкий, — отвечает мне сквозь шуршание помех (все никак к ним не привыкну!) голос на другом конце провода. — Феликс Эдмундович оставил вам сообщение… А, вот: он просит вас, если не затруднительно, быть у него в ВСНХ сегодня, в семнадцать тридцать.

— Хорошо, буду, — быстро даю согласие.

— Пропуск я вам сейчас закажу. До свидания.

— До свидания. — Что же там такое? Не так уж много у него времени на личные встречи, чтобы просто взглянуть на меня еще раз. Чего хочет от меня Дзержинский?

Благодарю секретаря в приемной и выхожу на улицу. У меня еще три с половиной часа… Из этих трех с лишним часов минут сорок уйдет на дорогу. А остальные? Зайти к Лиде? Эта мысль глодала меня уже не первый день. Сначала я был порядком на нее обижен. Уж если она действительно ко мне неравнодушна, то должна была бы понять, в каком я состоянии, и не читать нотаций, а помочь, поддержать… Но затем я обнаружил, что не могу на нее сердиться. Разлука с ней рвала мне душу, и, сам не заметив как, начал подыскивать ей оправдания. Ведь действительно повел я себя не слишком достойно, чуть ли не расплакался, понимаете ли. Так что привести меня в чувство, встряхнуть как следует, наверное, было не то что можно, а просто необходимо.

Не могу ничего с собой поделать — ощущаю прямо-таки неудержимое желание увидеться с моей комсомолкой. Но с чем я к ней пойду? Упасть на колени и каяться? Такого она точно не поймет. Да и на работе она сейчас. Даже не знаю толком, где ее контора располагается. Пройтись, что ли, пешком, отвлечься немного от всяких пустых планов и догадок, лезущих в голову при почти полном отсутствии информации? Вот встречусь с «железным Феликсом» — тогда и будет пища для размышлений.

Моя затея удалась только наполовину. Время было потрачено, но вот от сумбурного потока мыслей, от бесконечного обсасывания, в сущности, одного и того же вопроса — что же будет (одновременно и в смысле трудоустройства, и перспектив наших отношений с Лидой)? — это меня не избавило.

К зданию ВСНХ СССР на Варварской площади я спустился от Ильинских ворот, где неподалеку было мое, теперь уже бывшее, место работы, по Старой площади вдоль внушительного здания ЦК РКП(б), занимавшего бывшую гостиницу «Боярский двор». Высший совет народного хозяйства размещался также в весьма презентабельном здании — бывшем «Деловом дворе», — архитектура которого, где элементы классицизма и модерна сочетались с огромной площадью остекления окон-витрин, во многом сближалась с передовыми изысками архитектуры грядущих тридцатых годов.