Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 39)
— …Непременно добраться до Риги… он поможет… любой ценой доставить… я ранен… возьмешь книгу и часы… запомни адрес…
Тут до моего затуманенного сознания вновь долетели глухие звуки выстрелов. Коротко рыкнул и сразу умолк пулемет. Вновь выстрелы…
Очнулся от дикой боли в голове и неудержимого позыва рвоты, когда чьи-то руки попытались приподнять меня. Когда мой желудок, после нескольких мучительных спазмов, освободился от ужина, сознание чуть-чуть прояснилось.
— Что… бандиты? — еле ворочая языком, как-то пытаюсь сформулировать вопрос, неясно бродящий в моей больной голове.
— Всех побили! — торопливо успокаивает меня один из двоих красноармейцев, закинувших мои руки себе на плечи. — Двоих даже повязали!
— А… там… у моста? — несмотря на донельзя отвратительное состояние, что-то заставляет меня продолжать допытываться.
— И там побили! Чуть не сотню в плен взяли. И подводы все у нас, — той же торопливой скороговоркой выпаливает победную реляцию красноармеец.
— Потери… наши? — Черт, как же тяжело выговаривать такие простые слова!
— У моста четверых насмерть, и ранено семеро. А что за мостами — того еще не знаем. И из ваших двоих наповал да четверых подранило. Один очень тяжелый.
— Не могу… стоять. Тошнит. Лучше… прилягу, — с трудом выдавливаю из себя, и красноармейцы опускают меня на траву. Один из них приподнимает мне голову и начинает неумело бинтовать ее, бормоча себе под нос:
— Кровищи, кровищи-то эвон сколько натекло…
Проходит еще где-то с четверть часа или больше, и вместе с конским топотом передо мной появляется Галькевич.
— Живой? — первым делом спрашивает он.
— Живой… — Лежа разговаривать немного полегче.
— Что тут у вас приключилось?
— Бандиты на нас вышли… С пулеметом… зараза! — Я дернулся от неловкого движения красноармейца, завязывавшего бинт у меня на голове.
— Этот, что ли? «Мадсен»? — Яков Исидорович махнул рукой куда-то в сторону. Осторожно поворачиваю голову и вижу необычный, незнакомый мне раньше ручной пулемет на сошках, с гнутым магазином, торчащим сверху.
— Должно быть, этот…
— А мы «максим» и «кольт-браунинг» взяли, — гордо заявил чекист. — У «максима» только дырку в кожухе заделать — и будет как новый.
— Потери большие? — Этот вопрос не дает мне покоя.
— Человек пятнадцать убитых и раненых больше трех десятков, — сокрушенно покачал головой Галькевич. — Больно большая банда оказалась. Но мы им врезали крепко. Почти сотню положили, полторы сотни без малого повязали. Конечно, по мелочам утек кое-кто, не без этого.
— Товарищ Галькевич… Обязательно надо найти… у бандитов часы и книга… говорили о них… — Тут силы меня оставляют, и все вокруг опять застилает туманом беспамятства.
Хлопоты командиров по погрузке отбитого имущества в теплушки, по размещению части раненых в Заситино, по организации конвоирования пленных в Себеж проходят мимо меня. На импровизированных носилках путешествую до нашего состава и отправляюсь с ним обратно в Себеж.
Именно там, когда я, немного придя в себя, закинув руки на плечи красноармейцам, ковылял от состава к поджидающим раненых подводам, и донеслись до меня песни, так неожиданно напомнившие мне во время сборов под Тверью об этом эпизоде моей службы в войсках ВОХР. Два взвода, построившись, маршировали со станции к казарме, и до нас доносилось энергичное:
Следующий взвод пел другое, распевное, протяжное:
В госпиталь мне, конечно, соваться было ни к чему — не хватало еще отнимать койку у красноармейцев, действительно нуждающихся во врачебном уходе. Обошелся тем, что местный фельдшер быстренько обработал и заштопал мне рану.
На следующий день чувствую себя немного лучше. Тут-то и пришла пора поделиться с командиром отряда ВЧК услышанным. Он заявился ко мне не один, а в компании со своим начальником, уездным уполномоченным губернской Чрезвычайной комиссии, с которым вместе весь прошлый день занимались допросами пленных бандитов.
— Ну что сказать, товарищ Осецкий. И в самом деле у одного из убитых бандитов нашлись часы фирмы «Карл Мозер» и книга на иностранном языке. — Глава уездной чрезвычайки последовательно выкладывает передо мной на стол эти предметы.
Точно, «Мозер» — не на цепочке, как обычно, а на слегка потертом кожаном ремешке, так что его можно на руке носить. И книга. Беру ее в руки. Стихи французских поэтов. Бодлер, Рембо, Аполлинер… Зачем и куда несли все это бандиты? Куда… Кажется, слышал же что-то? А! Вот!
— Они это зачем-то в Ригу должны были доставить, — рассказываю чекистам. — Я ведь, пока валялся в беспамятстве от ранения, на несколько минут оклемался и слышал обрывки разговора.
— В Ригу? — недоверчиво переспрашивает глава местной ЧК. — Какие могут быть дела у местных дезертиров в Риге?
— Чтоб я знал… — Попытка покачать головой отзывается в ней болью и тошнотой.
— Да не похожи были те, на ком мы это взяли, на простых «зеленых», — влезает Галькевич. — Скорее, приблудные какие. Хотели, верно, под шумок, пока банда с нами сцепится, за кордон улизнуть.
— А пленные? — задаю естественный вопрос. — Сказали что-нибудь?
— Толку с тех пленных! — кривится уездный уполномоченный. — Твердят одно: ничего не ведаем, батька приказал пойти с энтими, тропу им через болота показать. А кто такие «энти» — дескать, знать не знаем. Самих же не спросишь уже — положили всех.
Потолковав вокруг да около еще с четверть часа, так ничего больше и не родили.
— Ладно, — промолвил главный местный чекист, прощаясь, — дело темное, как тут что выяснять — совсем непонятно. Ты человек грамотный, языки знаешь — бери эту книжку себе. Полистаешь на досуге, может, и додумаешь чего. А часы… часы тоже возьми себе. Считай, награда тебе за храбрость в бою.
— Пулю схлопотать — невелика храбрость, — бормочу в ответ вместо благодарности.
— Не петушись, товарищ комиссар! — легонько хлопнул меня по плечу Галькевич. — Первый раз ведь в настоящем бою?
— В настоящем? Первый.
— Вот! И не оплошал, звания комиссарского перед красноармейцами не уронил!
— Сколько говорить: не комиссар я. Другая у меня должность.
— Э-э, дело не в названии, а в сути, — назидательно сказал глава уездной ЧК.
Мне было не до споров, и я просто уронил голову обратно на подушку, чтобы перевести дух.
— Ну выздоравливай! — бросил, оборачиваясь в дверях, Галькевич.
Вот так я и сделался владельцем мозеровских часов и книги с французскими стихами — той самой, что подарил Лиде.
На следующий день я уже мог вставать с кровати и, хотя не слишком уверенно, самостоятельно передвигаться. Зашедший с утра меня проведать Рюриков настаивал, что надо бы еще отлежаться, однако пришлось решительно возразить ему:
— Нет уж! Дел невпроворот. Для начала надо ведь с этой прорвой пленных срочно разобраться.
Тут командир роты согласно кивнул:
— Надо… Держать их негде, кормить нечем. По летнему времени пока во двор казармы загнали. А ну как дожди?
— Значит, будем срочно организовывать фильтрацию. Кто особых подозрений не вызывает — мобилизовать в войска, прочих — на тыловые работы. А если за кем серьезное что — в расход! — излагаю Федору свое мнение.
В этот момент дверь казармы отворилась, и в командирский закуток заглянул Галькевич.
— Ты как? Оклемался маленько? — с порога спросил он. — А то нам надо, не откладывая, фильтрацию пленных провести…
— Так, Яков Исидорович, мы с товарищем комиссаром как раз о том и толкуем, — вставил слово Федор Иванович.
Через час там же, во дворе казармы, уже заседала импровизированная фильтрационная комиссия. Выяснилось, что среди толпы взятых в плен «зеленых» оказались не только местные дезертиры и уклоняющиеся от мобилизации, но и несколько настоящих белогвардейцев. Судя по всему, это именно они подбили «батьку» на авантюру с прорывом в Латвию. Беляков и уклонявшихся от призыва бывших офицеров отделили от основной массы и отконвоировали в помещение уездной ЧК. Теперь их должна была проверить настоящая фильтрационная комиссия при особом отделе Губчека. Когда небольшую группу выводили со двора, мой взгляд зацепил в толпе любопытствующих двух субъектов с жесткими, злыми глазами. И такие же глаза были у молодой барышни, одетой просто, но не по-здешнему, — явно из «бывших»…
Тут поток воспоминаний Осецкого тормознул, и меня молнией пронзило мгновенное узнавание. Да, точно — это те самые двое, что стреляли летом двадцать третьего года в Лондоне. И барышня… Уж не та ли это особа в шляпке, что встретилась в буфете Театра Революции, а потом неудачно покушалась на меня, стреляя из темного переулка? Так вот откуда эта ниточка тянется, да и слух, что Осецкий служил в двадцатом году в ЧК, наверное, тоже оттуда…
Глава 14
Стихи, стихи…
Поток воспоминаний, впрочем, не помешал мне дотопать вместе со всей нашей учебной командой до казармы — даже не вывалившись из строя и не сбившись с ноги. Мы дружно месили на дороге уже растоптанный множеством ног в грязь мартовский снег, который по окрестным полям и лесам лежал пока нерастаявшим, почти белоснежным покрывалом. Редко выезжая зимой из Москвы за город, я привык к зрелищу московского грязного снега. Здесь же снег немного посерел лишь у самых поселений, видно, под влиянием небольшого налета сажи, вылетавшей с дымом из печных труб.