Андрей Колганов – Ветер перемен (страница 25)

Очередная бумага отправилась в машбюро на перепечатку, а потом — по предназначенному ей пути в приемную председателя ВСНХ. Рабочий день уже клонился к концу, и пора было собираться в тир.

Лида встретила меня у входа точно в оговоренное время, подойдя к дверям динамовского тира уже в поле моего зрения. Слегка приобняв ее за плечи, я потерся щекой об ее висок, замерев на мгновение. Жаль, но тут не самое подходящее место для подобных нежностей, да и пронизывающий январский ветер, секущий лицо летящим снегом — стоит лишь неосторожно повернуться ему навстречу, — дает о себе знать. Пришлось прерваться, едва начав.

Тир встретил нас привычными гулкими выстрелами наганов, кисловатым привкусом сгоревшего пороха в воздухе и вьющимся сизым дымком. Сегодня мы, дождавшись паузы, когда одни стрелки уже закончили, а другие еще не приступили к своим упражнениям, расстреляли по горсточке холостых (быстро перемещаясь по тиру), которые раздобыла Лида, да исполнили серию из трех выстрелов боевыми. Приходилось экономить: берлинский запас подходил к концу, а Дед (принадлежность которого к конторе Артузова уже практически не вызывала сомнений) с его обещанными патронами пока так и не объявился.

Кутаясь в свое новое пальтецо, которое гораздо лучше прежнего спасало от мороза, Лида вышла вместе со мной на улицу. Быстрым шагом мы вышли на бульвары и по ним направились к Страстной площади. Ветер к ночи почти замер, и снег уже почти не падал, опускаясь сверху отдельными редкими снежинками. Лишь время от времени начинала виться поземка, заставляя снежинки искриться в слабом свете уличных фонарей, но быстро стихала. Свежий снег скрипел под ногами, выводя завораживающую мелодию в такт ритму наших шагов. Прохожие были довольно редки, и можно было считать, что на бульварах мы одни. Не хотелось разрушать очарование этого зимнего вечера словами: нам и так хорошо молчалось вдвоем…

Само собой, я не расстался с Лидой у памятника Пушкину, как бывало когда-то. Мы поднялись к ней в квартиру, и Лида, едва раздевшись в прихожей, бросилась разводить примус, чтобы согреть чай. Отца ее, как обычно, дома еще не было — работа в Исполкоме Коминтерна частенько задерживала Михаила Евграфовича допоздна.

Мы поболтали с Лидой немного о работе — я вкратце рассказал ей о документах, которые запустил наверх, и теперь ожидаю реакции, она же поведала мне о своей службе в секретной части Военпрома.

— Расхлябанность страшная! — жаловалась девушка. — Большинство не имеет никакого понятия об элементарном делопроизводстве. Бумаги пишут как попало, хранят как попало. Про регистрацию и не говорю — инструкции как будто не для них писаны. О каком уж тут режиме секретности можно говорить?! — Она досадливо махнула рукой.

Как недавняя студентка, Лида заинтересовалась запиской о подготовке кадров и попросила рассказать поподробнее. Моя идея о смягчении классового подхода к подбору контингента обучающихся и об ужесточении проверки знаний при приеме в вузы была встречена ею в штыки.

— Ты что, совсем умом тронулся?! — возмущалась она. — Белоподкладочников хочешь в наши вузы натащить, а рабочую и крестьянскую молодежь — побоку? — прорезалось у Лиды старорежимное словечко времен ее гимназической молодости, означавшее студенчество из зажиточной среды. — Так у тебя в специалисты одни контрики пролезать будут! Их и без того среди спецов немерено!

Да-а, надо срочно ставить на место съехавшие набекрень мозги.

— Не припомнишь ли, дорогая, что говорил любимый тобой Бухарин на Шестом съезде РКСМ летом прошлого года? Если забыла, так я напомню: «В высших учебных заведениях наши комсомольцы часто назначают профессоров, вычищают студентов, а посмотришь на успеваемость — восемьдесят процентов неуспевающих. Самодеятельности много, а действительных знаний ни на грош». Это милейший Николай Иванович еще мягко сказал! У нас не учеба получается, а самообман и обман государства! Вместо спецов выпускаем заносчивых недоучек! И при таком положении ты против ужесточения контроля знаний?! Хочешь, чтобы Советский Союз не имел нормально подготовленных молодых специалистов — так и скажи, а не прикрывайся классовым подходом!

— Ну знаешь, — взвилась Лида. — Ты еще меня в классовые враги запиши!

— А зачем? — отзываюсь на ее выкрик. — Зачем мне тебя куда-то записывать? Ты сама себя туда определила. Глотку драть насчет классовой чистоты студентов легко, а как ты грамотных спецов из них сделаешь? Я ведь не гнать из вузов рабочую молодежь предлагаю, а тщательно отбирать из них самых подготовленных, да еще и довузовскую подготовку на рабфаках усилить. Но вот что можешь предложить ты, кроме взгляда исподлобья да надутых губ?

Лида с полминуты сидела, не произнося ни слова и не глядя на меня, затем все же прервала молчание.

— Надо подумать, — протянула моя отчаянная спорщица, переходя на более спокойный тон.

— Это правильно, — говорю столь же спокойным тоном. — Подумать всегда полезно.

Новая пауза начала затягиваться, и мне это решительно переставало нравиться. Надо было как-то разруливать ситуацию.

— Знаешь, Лида, — оборачиваюсь к ней и придвигаюсь поближе, — а надутые губы идут тебе не меньше, чем улыбающиеся!

У нее вырывается непроизвольный смешок… И что там дальше происходило с этими надутыми губами, это вас уже не касается. Вскоре мы просто молча сидели рядом, прижавшись щека к щеке и впитывая тепло друг друга.

Уже когда мы сидели втроем с вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем и пили чай, вспомнилось наконец и о той проблеме, которую хотелось решить утром.

— Никак не могу связаться с Лазарем Шацкиным, — пожаловался я за разговором. — В ЦК РКСМ по телефону его вечно не застать, а ловить лично на занятиях в Комакадемии никакой возможности нет. Со службы совсем не вырваться!

— Ладно, — промолвила Лида, — если он, паче чаяния, объявится, попрошу, чтобы сам тебе телефонировал.

Вскоре, тепло попрощавшись с уютной и гостеприимной квартирой и еще раз обняв на прощание ее молодую хозяйку, я ушел в морозную ночь. Дома обнаружил, что Евгения Игнатьевна, вопреки обыкновению, еще не легла спать, а гоняет чаи на кухне.

— Что так поздно вечеряете? — интересуюсь с порога.

— Вот решила давеча съездить к сестре двоюродной в Павловскую Слободу, так и поехала с утра пораньше, а с дороги-то умаялась, — стала объяснять старушка, — особенно на обратном пути. К вечеру совсем уж сил нету. Оттого и захотелось чайком-то взбодриться.

Да, по нынешним временам — не ближний конец, особенно для пожилого человека. Тем более что от станции Нахабино до Павловской Слободы надо либо пешком топать, либо подводу попутную искать.

— Хорошо, добрые люди подсказали, — продолжала вдова часовых дел мастера, — что нынче от нас на Виндавский вокзал и обратно проще всего автобусом добираться. Оно и дешевле выходит, чем на трамвае-то.

— Где ж тут у нас автобус ходит? — Это и для меня новость. — Не замечал вроде.

— Не то чтобы у нас, — поясняет Игнатьевна, — а тут, неподалеку. Пустили автобус, новый, большущий такой, аж от Девичьего Поля прямо до Виндавского вокзала. Так он мимо нашего дома, считай, в десяти минутах ходьбы остановку имеет.

А-а, так это, наверное, вторая партия «лейландов» из Британии прибыла. Ясно.

Следующий рабочий день начался с того, что мне позвонили из редакции «Социалистического хозяйства» и сообщили, что первый номер журнала за двадцать пятый год уже вышел из печати. Не постеснявшись сгонять за журналом курьера, вскоре получил возможность взять в руки толстый том в обложке из серовато-желтой невзрачной бумаги. Когда-то, в прежней жизни, и этот номер, и множество ему подобных успели побывать у меня в руках. Но этот отличался не только более светлой, еще не успевшей стать ломкой, бумагой и свежей типографской краской. Тот номер, что был известен мне, отличался от находящегося у меня сейчас на столе и по содержанию. Оно и понятно: как человек, родившийся в пятидесятые годы XX века, мог бы опубликоваться в журнале, изданном в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году? Но вот, случилось же…

Хотя Иосиф Виссарионович по-прежнему был с головой погружен в решение вопросов, касающихся прежде всего народного хозяйства СССР (да и других проблем хватало — от развития противоэпидемической службы до конфликтов между писательскими организациями), он внимательно следил за политической обстановкой. Разумеется, неотложные проблемы частенько заслоняли собой все остальное. Чего стоила одна только засуха в Поволжье! Хотя самые острые месяцы миновали, удалось избежать и голода, и массовой распродажи скота, но оставались еще заботы по подготовке весеннего сева. Приходилось самым жестким образом контролировать и завоз семенного зерна в пострадавшие районы, и распределение семенных ссуд, да изыскивать бог знает где дополнительные корма для рабочих лошадей, чтобы они могли весной выйти в поле, не падая от бескормицы. Не уследишь — и местные товарищи начнут все делать через пень-колоду или вовсе провалят дело. Вон, как это было в Балашовском уезде: пришлось нажать на Саратовский губком, чтобы они там крепко подтянули гайку. Глотку драть на митингах, да сыпать правильными лозунгами, да клясться в верности линии партии — это они все научились. До дел же у них руки не доходят! Надо от таких пустобрехов избавляться, иначе заболтают они все…